Страницы истории

 

 

Николай Рымин

 

 

На заре новой власти

 

К истории края

 

Совсем недавно, копаясь в "бумагах", я обнаружил одну свою давнюю "рукопись". Сразу скажу: всегда безмерно почитаю и исполняю любимую заповедь, высказанную одним из кумиров моей молодости: "Не надо заводить архива, над рукописями трястись". Оказалось, что это - подготовленная для "Горьковской правды" - тогда я там работал - не рецензия и не статья, а что-то вроде эссе на тему, которая давно меня притягивала к себе: где, с какой целью побывал летом 1908 года в Заволжье другой мой кумир из мира большой, высокой литературы. Речь веду о знаменитом писателе и ученом-путешественнике, философе и охотнике, большом знатоке России, ее народа, природы, души человека и великолепном мастере слова - о Михаиле Михайловиче Пришвине. К великому для себя счастью, я открыл его очень рано и полюбил на всю жизнь.

 

И следом за этой последовала вторая случайность. В Варнавинском историко-художественном музее мне встретилась книга совершенно незнакомого мне автора Виктора Карпенко. Однако за живое она сразу взяла: заглавие то ее - "Уренский мятеж"! Дело в том, что это тема из тем исторической жизни нашего родного Поветлужья: и сложная, и до сих пор основательно не изученная, и даже, я бы сказал, "скользкая". До 90-х годов она если и освещалась изредка, то только в одностороннем ракурсе: со стороны большевиков и красногвардейцев, проводивших в 1918-1919 годах так называемую "продразверстку" в Варнавинском уезде Костромской тогда губернии, на другом берегу Ветлуги, в Урене. Было все - и героизм с самоотверженностью, и праведность с жертвенностью. А вот уренской стороне, оказавшей сопротивление новой, советской власти, во всем отказывалось, кроме как, пожалуй, в спекулятивности, бандитизме и жестокости. Нескольких "вспоминателей", лживых "краеведов" и пропагандистов, взявших "под козырек" и партии и родной советской власти, не смущало то, что с правого берега Ветлуги на левый одного уезда явились, если судить честно, настоящие мародеры, чтобы отобрать у земледельцев самое святое - хлеб, который они сами вырастили и про который во все годы советской власти твердилось со всех трибун, что он, хлеб, "всему голова". А что всегда, во все времена получали мародеры от местного населения, которое грабили подчистую? Отчаяние и не менее жестокое сопротивление: за свою родную, так называемую в дальнейшей истории страны "голову" - за хлеб.

 

1. Иные времена пришли

 

В Варнавине в память о жертвах этой страшной первой "акции" новой власти, пришедшей на смену временного правительства бандитским путем, центральная улица носит до сих пор имя этих самых "продотрядников" - большевиков и красногвардейцев и их поддерживающих мародеров.

В Урене же, насколько мне известно, до сих пор защитникам самих себя и своего кровного хлеба нет никакого мемориала ни в той, ни в иной форме. При коммунистах о них никто, как говорится, с сочувствием даже "пикнуть" бы не посмел. Но времена иные пришли, гласности открылись все "шлюзы". Однако мы не в Испании или другой западной стране, где происходили гражданские войны, где жертвам той и иной из враждовавших сторон поклоняются одинаково все и каждый, сочувственно и с пониманием этой страшной трагедии. К сожалению, что мы не "там", потому что время течет быстро и стирает, в конце концов, все свидетельства ужаса, происходившего в прошлом. И скромно помалкивать об этом, в сущности, преступно и для новых поколений, и для будущего страны. Мы убиваем память!

Только в первые годы 90-х удалось разобраться более объективно в том, что за беда случилась в 1918-1919 годах в огромном поветлужском Варнавинском уезде тогдашней Костромской губернии.

Это сделал наш земляк, стойкий и настоящий "рыцарь" краеведения, замечательный и скромный труженик - исследователь, увлеченный и чуткий историк Поветлужья, большой и прекрасный человек, душевней которого, кажется, я никогда и не встречал в своей жизни - Михаил Алексеевич Балдин.

Тогда только он, первый и единственный, попытался повернуть одностороннюю трактовку важнейших событий прошлого Поветлужья, что называется, в обе стороны, то есть дать объективную оценку тому, что происходило на заре новой власти.

Я предложил ему его разыскания по истории "уренского мятежа" опубликовать на страницах "Нижегородских новостей", где тогда работал, - в самой в то время "открытой" областной газете. Михаил Алексеевич с радостью, помню, согласился, и быстро и аккуратно подготовил статью на целую газетную полосу. Но как тяжело, со "скрипом", как говорится, удалось ее опубликовать в то время - и вспоминать муторно и тошно. Последовали и сокращения, и редакционная правка, после которых мне было стыдно привезти опубликованную статью автору. Помню, все это Михаил Алексеевич воспринял очень спокойно и как бы с пониманием: видно, время для таких оценок не подошло еще. Был он очень мудрый человек: даже радовался первому своему прорыву к правде.

Затем, к празднованию первой "разрешенной" ("неразрешенно" при советской власти истинные верующие и патриоты своей малой родины поминали своего любимого святого и основателя Варнавина ежегодно) Варнавиной годины, на которую приехал даже покойный ныне митрополит Нижегородский и Арзамасский Николай, что придало событию огромный вес и значимость, теперь уже можно сказать, историческую, Михаилу Алексеевичу удалось с помощью Варнавинской администрации издать в 1993 году свою первую книгу "Варнавинская старина", выношенную и выстраданную автором на протяжении долгих лет. До сих пор она является единственным правдивым источником знаний по истории Поветлужья до событий 1917 года.

Неутомимый исследователь Поветлужья, будучи уже смертельно больным, продолжает работать, готовит к изданию свою вторую книгу, охватывающую историческую жизнь Варнавинского края с 1917 по 1940 годы - "На переломе".

В ней, в третьем разделе "Край в годы "военного коммунизма", шесть глав посвящает он "уренскому мятежу". Конечно, это не та газетная полоса со статьей М. А. Балдина - в книге и горизонты событий шире, и оценки глубже, и подробностей больше. К великому сожалению, в этой книге, изданной в 1994 году, имя Михаила Алексеевича Балдина в траурной рамке. А как он мечтал довести до конца начатое, какие строил планы, будучи уже больным…

Ничего последующего о событиях в Урене в 1918-1919 годах после ухода из жизни М. А. Балдина я в печати уже больше не встречал. И вот сейчас передо мной книга Виктора Карпенко, изданная в Нижнем Новгороде в 2009 году. Достаточно объемная - 111 страниц, много фотографий того давнего времени - организаторы и участники "продразверстки", этого жесточайшего начала молодой советской власти, потери, понесенные "продотрядниками", похороны погибших в борьбе с уренскими "мятежниками". Кроме любопытства, книга вызвала острое желание познакомиться с ее содержанием.

А вот первая моя находка - собственноручная "рукопись" давно написанной статьи-эссе о пребывании М. М. Пришвина в Поветлужье в 1908 году - подтолкнула еще раз обратиться к источникам, которыми пользовался при написании так и неопубликованного почему-то своего "опуса". И тут вдруг раскрылась такая яркая и значимая картина из жизни Уренского края в начале прошлого века, мастерски написанная художником слова, что из нее само собой следовало как бы провидческое предупреждение о том, как не следует впредь поступать с жителями этого лесного края за Ветлугой.

Еще раз скажем, что к уренцам рвался и о них написал умнейший в то время человек, тонкий и чуткий русский писатель, значение которого до сих пор как следует не оценено, которого прекрасно знал и высоко ценил его великий современник и даже пророк событий в России А. А. Блок, сказавший: "Нас всех подстерегает случай…" Подстерегает каждого из нас и всех вместе взятых.

Случай привел М. М. Пришвина в Уренский край, и он, писатель зоркий, сумел увидеть сам и рассказать нам, его потомкам, читателям и почитателям, о том, какой народ жил за рекой Ветлугой за десять лет до кровавой распри в Варнавинском уезде на заре новой советской власти. Рассказать нам то и так, как никто не сделал ни до Пришвина, ни после него. Случай дал возможность М. А. Балдину сказать правду о мятежных жестоких событиях, на которую мы не хотим или не можем, как следует, раскрыть глаза. Случай заставил и меня второй раз раскрыть источник знаний и сведений о прошлом Поветлужья и вновь взяться, как говорится, "за перо".

 

Знакомство с Поветлужьем в свой единственный сюда приезд в 1908 году М. М. Пришвин начал с Варнавина, побывав на самом главном событии не только уездного центра и города Костромской губернии, но и огромной округи из соседних губерний - на Варнавиной године, которая ежегодно отмечалась 11 июня (24 июня по новому стилю). Пораженный увиденным и необычным чудом поклонения и веры в преподобного Варнаву, Ветлужского чудотворца, писатель наслушался сведений о заветлужской половине уезда и вместе с паломниками из-за Ветлуги двинулся в уренские леса. "Я опять отступил от плана и поехал, - пишет он, - свободный, бескорыстный, всецело отдался невидимым тайным помощникам, сопровождающим меня в путешествии. Передо мною книга - читай, перевертывай страницу за страницей".

Попробуем и мы вместе с М. М. Пришвиным прочитать эту "книгу", перевертывая страницу писательских впечатлений за страницей.

Перебрался он через Ветлугу на плоту. Сразу же поразили попутчики: "Косяки черных платков, острые носы, старые подбородки, недоверчивые лесные глаза - всё начеку". На левом берегу Ветлуги была часовня, переехавшие через реку крестятся на нее и исчезают один за другим между соснами. По обе стороны дороги "на множество верст - высокие зеленые стены". Это так до сих пор и называемый "Уренский тракт". Был он тогда главной и единственной дорогой, соединяющей уездный центр с Уренем, также входившим со своими волостями в состав уезда. К сожалению, на этом описание знаменитого у нас тракта и заканчивается. Пришвину не до дороги, он рвется к людям, которые живут в округе Уреня.

А дорога - тяжелая, сплошные пески, кажется по бесконечному по протяженности сосновому бору. На Варнавину годину было правилом добираться пешим ходом, как говорилось в народе, "по обещанию" пресвятому ветлужскому чудотворцу. А какой мог быть тогда транспорт на этой глухой дороге? Конечно, только конная подвода. Летом - телега, зимой - сани.

Первое селение на выезде из длиннющего бора - село Черное с церковью, затем деревни и - Урень, куда так страстно рвался писатель.

…В детстве и юности я часто ездил на попутных грузовых автомашинах - лесовозах, бортовых - по этому самому Уренскому тракту. Из Шеманихи то в Варнавин, то в Глухое, то в Бархатиху.

Поселок наш связывали с трактом даже три дороги и за всеми присматривали, ремонтировались лежневки, по которым переезжали через лесные речки и топкие низинки. Ведь тогда все левобережье Варнавинского района отправляло свою продукцию Заречного леспромхоза, что был в Бархатихе, лесопункта, который работал в Глухом, через Шеманиху, по железной дороге, да весной - лесосплавом, по Ветлуге. И транспорт попутный бывал очень часто, почти ежедневно.

Крепки и многолюдны были и приречные поселки левобережья: и Глухое, и Камешник, и Нижник, и Поташное, и Палаустное, и Елевая Заводь. А в стороне от них, километрах в пяти от Ветлуги, в глуши лесов, самых настоящих таежных, жила, и очень крепко, Бархатиха - большая деревня, где был колхоз, и рабочий поселок с леспромхозом.

Прошлой осенью дважды побывал в любимых с детства местах. Из Шеманихи на Уренский тракт уже не вырваться на любой, даже высокопроходимой автомашине: дороги с мостками рухнули, три подряд ветровала перерезали их валежником напрочь. Осталась одна дорога - через станцию Уста, по Уренскому тракту. Теперь и он уже не тот: за трактом никто не следит, прорваться по нему можно только на "вездеходе", как говорили раньше, или "внедорожнике", как говорят сейчас.

Только пустырь, зарастающий лесом, на месте поселка в самой середке пути - 127-й, так назывался он, видимо, по нумерации лесного квартала. Совсем, кажется, недавно тут жили и работали семьи вздымщиков - сборщиков живицы, соснового сока. Как зона отчуждения, нечто подобное чернобыльской, вместо живых прежде поселков на левом ветлужском берегу: чуть жив разве что поселок Глухое, где с трудом можно насчитать 20 постоянных жителей. Только недавно здесь открылось частное охотхозяйство нижегородских предпринимателей. Огромный лесной край Заветлужья приказал, как говорится, долго жить, почти опустел…

 

2. За Ветлугой, в уренских лесах

 

…И вот открывается страница "книги", которую так стремился прочесть в Уренском крае М. М. Пришвин, впечатление от первых встреч: "Бог этих лесов какой-то суровый, коренастый, глядит исподлобья, не доверяет и принимает молитвы не тремя, а двумя пальцами. Люди тоже неприветливые. Одежда, лица, характер - все не такое, как на моей равнине. Неужели это от двуперстия?"

Вот и первая разгадка, почему так притягивал нашего путешественника за чудом живой жизни Урень с его округой. Известно, что М. М. Пришвин был по матери из староверческого рода из-под Тулы. Как вспоминает вдова писателя В. Д. Пришвина, "дух староверов, гордый и упрямый, рвущийся к сиюминутному действию во исполнение какого-то долга", отразился и на нем. "Раскольничий огонь", известный нам по жизни и писаниям легендарного нижегородца из села Григорова (теперь Большемурашкинский район) - протопопа Аввакума (1621-1682 гг.),        сожженного в срубе "за великие на царский дом хулы", яркого противника реформ в русской церкви, которые при царе Алексее Михайловиче стал проводить патриарх Никон, страстного ревнителя старой веры, - этот "огонь" горел и в Пришвине. Он-то и привлек писателя в уренские леса, а не праздное любопытство путешественника. И это может быть доказательством - из своих пяти очерков он посвятил уренскому краю два, открыл книгу о путешествии по Поветлужью "Светлое озеро" именно первым из них: "Крест в лесу". А. А. Блок, рецензируя первое издание книги еще под названием "У стен Града Невидимого", М, 1909 г., писал о ней: "Это - богатый материал, требующий изучения, отсюда много могут подчерпнуть и художник, и этнограф, и исследователь раскола и сектантства" ("Речь", 1909, 19 октября). Добавим еще: писатель даже сломал хронологию своей поездки по нашим местам, дабы тема, поднятая в "уренских" очерках, стала, так сказать, "заглавной", открывающей большой рассказ о третьем в своей жизни путешествии по России. Первые два были на Север: в Беломорье и на Крайний Север России и Норвегии.

Пришвин до переезда на плоту через Ветлугу знал: в уренских лесах живут староверы-старообрядцы. Нет, не со времен царствования Алексея Михайловича, огнепального протопопа Аввакума, принявшего за свою страстную, неуступчивую "старую веру" на себя все возможные испытания, страдания, мучения, и патриарха Никона (1605-1681 гг.), также нашего земляка-нижегородца (село Вельдеманово Княгининского уезда).

Писатель сразу и точно указывает: староверы, живущие за Ветлугой, - "потомки сосланных при Петре стрельцов". Нам известно многое о стрельцах-бунтарях и старообрядцах из трудов даже наших великих историков Отечества С. М. Соловьева и В. О. Ключевского. С 1682 по 1698 годы они, стрелецкие войска, раньше с луком и стрелами, затем - "ружейные", не только защищали Родину, но и участвовали в тяжбе молодого царя Петра Великого со своей сестрой царевной Софьей за царский престол. Естественно, будучи приверженцами старого уклада жизни и церковных обрядов, они поддерживали Софью, за что и поплатились жестоко. Казни, в которых участвовал даже сам молодой царь со своими близкими сторонниками, ссылки в "глухие углы" России, и, в конце концов, стрелецкое войско было полностью уничтожено. В народе сохранились интересные пословицы о стрельцах, которые собрал В. И. Даль: "Стрелец стрельца видит издалека", "У стрельца не ходи до крыльца", "Стрелец стреляет, да и мошну не забывает", "В стрельцы добра вставка, да выставка плоха", "Купец, что стрелец: оплошного ждет".

Писатель прибыл к уренским староверам - потомкам этих стрельцов после Варнавиной годины и из Варнавина. Уренские старообрядческие богомольцы, также как все православные, поклонялись Пресвятому Варнаве, Ветлужскому чудотворцу, ведь священник из Великого Устюга пришел на Красную Горку на крутом берегу Ветлуги задолго до реформ в церкви и Великого раскола - в середине XV века, по разным данным в 1417 или в 1464 годах, а кончина его - в 1445 или в 1492 году, то есть соблюдал обряды и творил чудеса в полном соответствии с правилами "дониконовской" дораскольной православной русской церкви, как и уренские староверы, преданные старине.

"Курится сосна, подожженная молнией. Дым, как хвост десятирожного зверя, завернулся над лесом, тяжелый, спит". Так начинается "Крест в лесу". Какой замечательный образ! За ним, кажется, есть все. И жизнь легендарного страстотерпца, за старую, "истинную" веру сгоревшего в огне. Вождь старообрядческого движения, выдающийся русский писатель Аввакум Петров, которого высоко ценили все русские писатели от Тургенева, Льва Толстого, Достоевского до М. Горького, а А. Н. Толстой его писания назвал "гениальными", был сожжен по царскому указу молодого царя Федора Алексеевича уже при патриархе Иоакиме 14 апреля 1682 года, за Полярным кругом, в низовьях реки Печоры, в Пустозерском остроге, вместе со своими соузниками - попом Лазарем, иноком Епифанием и дьяконом Федором в срубе.

А перед этим церковный собор 1667 года признал старые русские обряды "еретическими", а старообрядцев - "еретиками", чем руководство реформированной церкви устранило возможность какого-либо сговора и примирения двух враждующих сторон.

И судьба стрельцов, ратовавших за "дониконовскую" русскую православную церковь, ее обряды, за подлинные, не исправленные по образцу греческой церкви богословские, богослужебные книги, что сделано было при патриархе Никоне, соседе по месту рождения и детства протопопа Аввакума. Судьба - страшная по жестокости гонений и расправ с ними, после которых среди старообрядцев усилилась практика самосожжений, самозакланий, самоуморений, побегов за кордон, в дальние края, в соседние страны.

И - уже недалекое будущее испытание уренских староверов, этих "неприветливых" людей "с недоверчивыми лесными глазами", с которыми писатель встретился в 1908 году в лесах за Ветлугой.

И даже то одичание, опустошение - без войн, революций, катаклизмов в природе, - которое царит сейчас вдоль всего разбитого Уренского тракта и по левому берегу нашей любимицы реки. Все это будто вобрал в себя этот пришвинский образ дымящейся после молнии сосны за Ветлугой.

 

3. В лесной глуши, на Усте

 

Как известно, И. С. Тургенев сказал об очерках младшего современника Глеба Успенского: «Это не поэзия, но, может быть, больше поэзии». Этими выразительными словами можно оценить и наследие М. М. Пришвина. Все до конца – от первых очерков, рассказов и книг о путешествиях до самых последних дневников – творчество писателя, начавшись в 1905 году, прервалось только со смертью в 1954 году… Ни года, ни даже, может быть, дня на перерыв.

Можно было бы использовать краткую, глубокую и точную тургеневскую характеристику без всякой натяжки или сомнения, если бы Михаилу Михайловичу не сказал, прочитав одну из первых его книг, А. А. Блок такие вот слова: «Это, конечно, поэзия, но и еще что-то». И то, что сказал Тургенев, и то, что – Блок, не только можно, но и нужно применить для характеристики и всей книги «Светлое озеро» и двух очерков в ней об уренских староверах. Эти «что-то» и «больше поэзии» означают, пожалуй, вот что: за каждым взглядом этого зоркого и мудрого человека и за каждым словом этого мастера и прозаик, и поэт, и ученый «с бесконечной радостью постоянных открытий» и, конечно, истинный искатель правды.

…М. М. Пришвин даже побаивался, встречаясь в Уренском крае с его людьми, получится ли с ними сближение. Иначе со староверами было нельзя, без сближения они замкнутся в себе, и все пропало, ради чего сюда добирался так долго. Писатель перестает курить, есть скоромное, даже пить чай. Но другая загвоздка: хватит ли искренности, чтобы принять предметы культа староверов не только как этнографические ценности, но и как святыни, в которых высокая, религиозная суть – в старинных иконах, двуперстии, хождении посолонь и даже в семи просфорах…

Посолонь – это движение «по солнцу», по его течению, то есть от востока на запад, от правой руки (кверху) к левой. «Борони посолонь (по солнцу), лошадь не вскружится». «Крути веревку посолонь». «Посолонь ходила» - о женщине, которая венчана. Соблюдения таких вот движений требовала и старообрядческая вера, и традиция. Так это слово объясняет В. И. Даль, но не Пришвин. У него ни сноски, ни разъяснения в тексте. Слово, видно, для него заурядное, распространенное, не требующее «расшифровки». И как тут снова не вспомнить А. А. Блока: «М. Пришвин прекрасно владеет русским языком, и многие, чисто народные слова, совершенно забытые нашей «показной» и преимущественно городской литературой, для него живы. Мало этого, он умеет показать, что богатый словарь, которым он пользуется, и вообще жизнеспособен, что богатства русского языка доселе далеко еще не исчерпаны».

Это восхищение в самом начале века высказал выдающийся наш поэт, сам тонкий и большой мастер слова, ну а нам, похоже, вскоре без помощи словаря не осилить уже не только пришвинский текст, но и газетную статью недавнего времени – до того оскудевает наш «словарный запас», так упала тяга к русскому языку, к богатой речи, к чтению книг, написанных нашими классиками и мастерами слова.

Опасения Пришвина оказались совершенно напрасными: он сблизился с уренскими старообрядцами сразу же. Вот первый дом, отворяет двери старик, «черный и крепкий, как дуб, пролежавший сто лет в болоте»(!) Только после ответа старику: «Ищу правильную веру» - Пришвина впускают в дом. Но настороженность к непрошеному гостю остается, и писателя допрашивают, «не на жаловании ли он, не от правительства ли?»

В доме угол с образами. Большая книга со славянскими буквами лежит раскрытой. Михаил Михайлович указывает на нее и отвечает хозяину: “Боже сохрани. Я не на жаловании. Я от газеты. Я получаю за строчку”. Снова замешательство в понимании у старика от услышанного: за какую строчку? Пришлось Пришвину даже прочитать из этой большой книги первую попавшуюся: «Небеса поведают Славу Божию, творение же рук Его возвещает твердь». Старик удивлен несказанно, а писатель смутился не меньше, полагая, что неспроста такое удивление, что сближения не получится. Но старик удивился, как ребенок, и засмеялся даже: «Это вроде как нам за борозду…»

Зовет своего сына, молодого смышленого парня, который тоже читатель священных книг, как и отец: «Миша! По твоей части приехали». У Миши, Михаила Эрастовича, целая полка со множеством священных книг в желтых кожаных староверских переплетах с застежками. Писатель среди них находит, - так же в священном переплете! - издание на русском, а не на «славянском» языке и удивляется: это же светская, а не церковная книга: Мякотин «Жизнь протопопа Аввакума», известного в ХIХ веке книгоиздателя Ф. Ф. Павленкова (1839-1900 гг.).

Поразительно здесь все: и то, что обычная, историко-литературная книга возносится так высоко, в разряд священных, и то, что спустя 286 лет после страшной казни Аввакума в огне, борец с никонианами и царями, подлинно героический, которого русская пореформенная церковь объявила опасным еретиком и обрекла на забвение его имя, почитается в среде уренских староверов, сосланных и пришедших сюда самостоятельно, спасаясь от гонений в конце XVII века под укрытие глухих лесов, святым. Свято имя, свято любое о нем издание!

 

 

И стоило писателю только утвердительно ответить, что и он такой же, пишущий строчки, "вроде Мякотина", автора книги об огнепальном протопопе, как ему открываются и все тайны местных староверов, и их души, и, что называется, все двери. Теперь "ученому" позволяют все: не грех и чаю попить, и поесть скоромное, и даже папироску в окно выкурить. Ради его "науки" обещают все открыть: "Мы вам все веры покажем. Есть святые места, есть святые люди, есть начетчики райские".

И рано поутру Пришвина повезли в святая святых староверов, в страшную глушь, к живому святому Пётрушке, который "просидел, спасаясь молитвой, двадцать семь лет(!) в лесной яме".

Пришвин указал в очерке и место, где это было - "где-то около деревни Березовки", то есть рядом с рекой Устой, меж теперешними станциями Минеевка и Уста. Встреча со святым у Пришвина не состоялась, святого звали криками, но напрасно, не откликнулся, не вышел из лесу. Да и поискать его надо было основательно: имелось у святого семь (!) ям в лесу, в которых он поочередно укрывался от преследований. А молился святой Пётрушко так, что "березки кланяются". Убежал он мальчиком с Волги искать Бога в этом лесу. "И ровно двадцать семь лет в темной яме, при свете лампады, читал Пётрушко и молился за грешную душу Павла Ивановича и за всех христиан", - так рассказывают Пришвину уже в лесной глуши, на реке Усте.

Павел Иванович - "христолюбец", он будущего святого приютил, укрыл. Выкопал для него яму, укрыв ее досками и мхом обложив, повесил старообрядческую иконку, книги дал священные и все это время по ночам приходил тайно осматривать Пётрушку, приносил воду и хлеб. А народ в Березовке "слабый, охота с христолюбца деньги сорвать". Выслеживали своего соседа Павла Ивановича и грозили доносами на него. Дорого, "много", как рассказывали писателю, стоило это староверу, "не сосчитать сколько".

Дорого вера стоила и для всех, кто не отказался от нее. Пришвин едва поспевал выслушивать рассказы, обросшие уже легендами. Стоял у староверов на Усте "прекрасный прославленный монастырь Краснояр". Вечно бы стоял, да "дьявол искусил царя Николая I", повелел он его разрушить. И нашлись "нечестивцы среди своих", сломали его, а "Алеша Тоска свергнул крест с часовни", его, крест, после упрятали верующие в лесу, унесли и все другие священные остатки. Но вот лучшие иконы "зорители" храма унесли в никонианскую церковь, и там "поп Никола перемазал божество, ризы содрал, пальчики приписал (т. е. с двуперстия на щепоть, троеперстие - прим. Н. Р.), помолодил, сидят теперь веселые, будто пьяные", - рассказывали очевидцы-старообрядцы.

И тут же легенда: "Государю думно стало, захворал, спохватился: напрасно, сказал, я послал зорить благочестивый монастырь. И послал другого гонца остановить. И вот как встретились гонцы, ужасная, нечеловеческая смерть постигла Николая…"

Монастырь погиб, "потух", остались только две могилы да "свергнутый" крест, который упрятали в лес. Но "два раза в год в это глухое место сходится множество народа".

Такие вот строгие правила увидел писатель на Усте. И крест в лесу ему не показали: пока шли к нему, сильно стемнело, запоздали, священного креста с часовни монастыря Краснояра в лесу не нашли.

Происходило все это уже на другом берегу Усты, как указывает писатель, которого проводники к Пётрушке и к "свергнутому кресту" перевезли через реку на лодке-"душегубке".

 

4. Из ям лесных – в лесные же кельи

 

Побудила и подтолкнула М. М. Пришвина на поездку в Уренский край и сложившаяся в стране после русско-японской войны и первой русской революции обстановка. Потомок старообрядцев из центральной России, принявший от них в наследство «раскольничий огонь» в свое сердце, душу и характер, он хотел увидеть и узнать, как отразились перемены в стране на положении староверов во глубине России. Глухой лесной Уренский край, куда были загнаны, как в угол, бунтовщики-стрельцы в петровские времена, притягивал писателя особо.

Был уже обнародован манифест Государя Императора Николая II о даровании своим подданным конституции (17октября 1905 года), принят и издан закон о свободе совести. Воспользовались ли этим и как-там? Закончились ли притеснения и гонения на староверов в лесных краях, вышли ли они из своих лесных убежищ и ям, из-под земли, где тайно от власти и доносчиков собирались, чтобы проводить богослужение так, как делали исстари на Святой Руси свыше 200 лет назад, до патриарха Никона и Петра Первого? Дошли ли сюда перемены к лучшему?

На реке Усте писатель увидел: почти ничто не меняется. А перемен здесь староверы ждут с нетерпением, мучительно. Ведь стоило только высказаться Пришвину по поводу разрушенного монастыря Краснояр: нужно собрать в народе воспоминания о святыне, составить план монастыря, сделать описание и представить все это защитнику и помощнику староверов, покровителю «беглопоповского согласия» известному нижегородскому купцу Бугрову, он сможет дать денег, а правительство разрешит, сейчас это можно, воскресить монастырь, да предложил он в этом «святом деле» свою помощь, ходатайство, как тотчас услышал от своих проводников на Усте благодарность, да какую: «Всю жизнь за Вас богу будут молиться!» Старики и старухи, прежде недоверчивые ко всем, в том числе до его предложения и к Пришвину, сразу меняют к нему отношение: видно, наступают иные времена, раз «оттуда, издалека, царь прислал потихоньку своего человека в леса, чтобы вернуть все старое». И сразу же несут писателю, желая помочь «святому делу», один – кирпич, священный остаток Краснояра, другой – обломок медного креста. Трогательны эта любовь к святыне и преданность ей, живая память староверов о Краснояре, трогательны до слез…

А затем Пришвина ведут к главной «святыне»: в старенькой часовне – две иконы, каким-то чудом доставшиеся староверам после разбойного разрушения их храма. Тут же и большие староверские книги с «темными ликами», так же чудом спасенные из растоптанного по решению высокой власти Красноярского скита.

В часовне все заботливо убрано, как всегда было принято у старообрядцев. Полотняная занавесь надвое разделяет помещение: для мужского пола и для женского, отделяя, как заведено, «сено от огня».

И повсюду, из деревни в деревню, Пришвин видит священные остатки порушенного злой волей и нечестивцами староверского скита и слышит неустанные просьбы о помощи: в деле воскрешения Краснояра и для наказания осквернителя похищенных оттуда при разрушении, «перемазанных» священных старинных икон и переданных в Урене «господствующей» церкви: «Упеки ты попа Николу. Он перемазал божество…»

Весть о свободе совести, столь желанная для старообрядцев, просочились все же и в Уренские леса. Но ведь что позволили себе загнанные в глушь, на Усту староверы? Вот их святой Пётрушко вылез из лесной ямы на свет Божий и выстроил себе поверх земли келью, а потом еще несколько. В них собрались благочестивые старцы и старушки, возник новый скит в лесу. И все тут перемены.

…После долгих скитаний по лесам на той и другой стороне Усты, после многих встреч и бесед с укрывшимися здесь староверами Пришвин со своими спутниками, пытаясь найти в лесу «свергнутый» крест Красноярского монастыря, уже затемно, уперлись в непроходимую заросль «Гнилое болото». Дальше идти было уже некуда. Писателю указывают на лес: тут еще один святой староверов скрывается. Почему не выходит? Может, до него не дошла весть о законе?

Оказывается, знает о законе, весть о свободе совести, вероисповедания и богослужения дошла и до него. Да побаивается укрывшийся в глухомани святой, не верит и говорит: «Закон перевернется». Да ведь и спутники Пришвина такого же мнения, все еще недоверчивы ни к вестям, ни к властям, ни даже… к самому царю! Когда староверы, приняв Пришвина за посланца от него, давали писателю наказы оказать помощь в возрождении порушенного Краснояра, «упечь» «перемазавшего» святые старообрядческие иконы попа Николу, кто-то из них попросил еще об одном: «Скажи царю, что нехорошо ему щепотью (т. е. троеперстием – Н. Р.) молиться».

Вот, оказывается, что дало бы надежную гарантию и закону и самой свободе. Вот когда бы староверы вышли из своих укрытий, лесных ям и келий: ближе к народу и к власти, к жизни вместе и рядом с ними. А пока спутники Пришвина, поддерживая укрывшегося в лесу, повторяют за ним: «И очень просто, что перевернется». И они полны недоверия, как и их святой.

За битого, как известно, двух небитых дают. А уж за этих старадельцев - за веру, священную два века назад для всей России, - и того больше положено.

Законы-то, может быть и святы, да вот сами законники, судьи и «проводники» законов в жизнь, беда это в России, - то супостаты, то крючкотворцы. Для них, староверы знают, и закон, что дышло: куда захочешь, туда и воротишь, или как паутина, сквозь которую шмель проскочит, а муха увязнет. Отсюда и настороженность у верующих и недоверие. Вот если бы сам царь, полагают они, стал блюсти старую, правильную и священную веру Святой Руси, как было раньше…

Кажется, староверы на Усте будто предвидят, предчувствуют грядущие перемены, потрясения и не менее страшные испытания впереди. И ищут себе в лесах опору, рассуждая так: «Хорошо на земле. Прытко хорошо. Дождя Бог дал, грибы родились и ягоды много… И под землей хорошо. Христолюбец рыл ямы просторные. Сперва боялся: искали, прытко искали. Слышно, как ходили в лесу. И по яме ходили, доски стучали. Зимой снегу навалит – дышать трудно. Книгу читать нельзя: лампада меркнет. Тут надо костер развести, - протянет, и лампада разгорается, и опять книгу читать можно. Прытко искали».

Так хоронились от гонений, так на Усте староверы душу свою спасали и веру свою хранили. И сколько было в России таких… Русский писатель, философ, журналист В. В. Розанов, - кстати, наш земляк, родом из г. Ветлуги, тогда еще уездного центра Костромской губернии, родился в 1856 году, в 1880-ые жил в г. Ельце, преподавал в гимназии географию, и учеником его был сам М. М. Пришвин, - приводит такие официальные сведения министерства внутренних дел России: численность старообрядцев в стране составляла 9 миллионов! Данные эти – на середину XIX века. Сколько было их спустя 50 лет – к великому сожалению, данными не располагаю, да и вряд ли они объективны.

Василий Васильевич писал очень много о церкви, о расколе ее, о старообрядцах, сектантах. Он, кажется, знал об этом все. И нет, полагаю, более точной, емкой и глубокой характеристики старообрядчества, чем розановская: «Это – явление страшное, это – явление грозное, удивительное явление нашей истории. Если на всемирном суде русские будут когда-нибудь спрошены: «Во что же вы верили, от чего вы никогда не отреклись, чему всем пожертвовали?» - быть может, очень смутясь, попробовав указать на реформу Петра, на «просвещение», то и другое еще, они найдутся в конце концов вынужденными указать на раскол: «Вот некоторая часть нас верила, не предала, пожертвовала…»

Под этими словами, уверен, поставил бы свою подпись и М. М. Пришвин, сам потомок староверов, и также большой знаток старообрядчества. Но у него – свое знание, свое видение, свое понимание и свое могучее слово: образное, емкое, точное, истинно русское и рука художника-мастера. И об уренских старообрядцах он рассказал так, как никто никогда не делал и не сделает. А художественный документ – так хочется назвать в данный момент его замечательные очерки об Уренском крае начала XX века – обладает для нас одним великим достоинством: он никогда не стареет.

 

5. «Теперь везде, по всем церквам звон»

 

Прежде чем поехать в Уренский край, он встретился с архиереем («старший в епархии из черного духовенства, святитель, епископ» - по В. И. Далю). Предусмотрительно запасся на этот случай столичным (Санкт-Петербург) рекомендательным письмом от некоего доктора, знавшего, естественно, старшего в епархии старообрядцев. Писатель понимал, как важно расположить к себе архиерея, а через него и староверов в Уренских лесах. Иначе - грош цена всей поездке, старообрядцы живут замкнуто, чужаку у них – отворот-поворот, что называется.

По всем данным, встреча происходила в Нижнем Новгороде, хотя Урень и находился в составе Варнавинского уезда Костромской губернии. Началось с казусов. В адресе оказалась ошибка, и писателю долго пришлось блуждать по улицам. Наконец, обратился к старику-старообрядцу в черном длинном кафтане, который отнесся к Пришвину с большим почтением, - это, как и одежда, также характерно, - и повел сам его к архиерею. По дороге писатель и интересы свои удовлетворил, старик рассказал, как после закона о свободе совести обстоят дела у староверов: «Слава Тебе, Господи! Звон, везде звон, по всему Заволжью звон. Везде церкви новые строят, старые поправляют, везде колокола, везде звон».

Этим коротким и звучным словом и озаглавлен второй очерк писателя об уренских староверах.

Старик, от радости сияющий, крестится двумя пальцами, благодарит Бога, да про государя, что «слабость даровал», сказал, без благодарности, конечно. Пока шли, оба вспомнили суровые времена, когда старообрядцы даже в чугунные доски опасались сильно звонить.

Вожатый указал на дом владыки. И тут, во дворе – второй казус: множество колоколов, больших и малых, между ними совершенно такой же, как вожатый, старик, с веревкой в руке от всех колоколов.

Писатель принял звонаря за архиерея, который на радостях от дарованной свободы увлекся звоном в колокола. Он знал, что у старообрядцев нет школ, семинарий, академий, а про этого владыку слышал, что был он простым солдатом. Испугавшись, что под увлечение любимым занятием с архиереем и не поговорить, тем более, что он – бывший солдат, Пришвин даже взмолился перед ним. И попал впросак. Но звонарь, изумившийся случившемуся, взял у Пришвина рекомендательное письмо, оглядел с ног до головы и повел, куда следует.

Солдат или не солдат был «маленький черненький монашек с нервным, интеллигентным лицом», но только сидел он за круглым столом и читал книгу. Нет, не из тех больших, со славянскими буквами, старообрядческих старинных книг, как можно было ожидать, а самую что ни на есть светскую, которую не только простой солдат не осилит, но и для более образованной публики не по зубам. Это был роман «Юлиан Отступник» ведущего в литературе начала века интеллектуала и аристократа России Д. С. Мережковского, которого Пришвин хорошо знал. Это сразу послужило началом знакомства и серьезной беседы о церкви, о свободной организации общин. Архиерей-интеллигент не только лицом, но и по «кругу чтения», - читает Мережковского! И роман – о напряженной борьбе христианства и язычества в эпоху римского императора Юлиана Апостата!!  И по содержанию послужил для долгого(!) разговора архиерея с писателем (!!) о том, что церковь не должна идти в наемники к государству. В итоге договариваются о встрече в Урене: владыка собирается ехать по епархии в далекий Уренский край, где народ после закона о свободе совести не видел еще своего архиерея.

Восклицательные знаки ставлю с целью подчеркнуть, насколько неожиданно высоким оказался уровень лица духовного, владыки старообрядцев в Заволжье, который никакого сопоставления не выдерживает с уровнем, как увидим далее, батюшки «господствующей» церкви в Урене, который так пренебрежительно относился к архиерею до поры до времени.

 

6. «Историческое событие» в Урене

 

…Писатель – в Урене. В «этом большом лесном селе» действительно ждали архиерея, и Пришвин первый раз столкнулся со староверской народной массой. Сразу же, рано поутру разбуженный шумом с базарной площади Уреня. Все показалось ему красивым: и позолоченные на восходящем солнце гривы лошадей, и шляпы, «похожие на опрокинутые цветочные горшки, очки начетчиков-философов, малютка-богиня на высоком возу сена».а все из разговоров на базаре – интересным. Кто-то рассказывал, как ходил к Серафиму (конечно, Саровскому – Н. Р.): «обещался и пошел». От этого рассказа в лесном краю на Пришвина «пахнуло его родными черноземными полями, где нет этого здешнего беспокойного духа староверов». «Пахнуло» очень ненадолго: рассказ перебил другой говоривший: «Шляетесь к Серафиму, а священное писание не читаете. Серафим не спасет, если сам себя не спасешь; Господь в сердце". Ясно, этот резкий и осуждающий голос-старовера. И его сразу поддержали другие, кто с воза, кто от кулей овса. Поднялся такой спор о вере, что писатель оценил сразу уренский народ: «Что ни двор, но новая вера, тут есть все секты раскола».

И другие разговоры, что велись на уренском базаре, с интересом слушал, удивляясь, что на те же они темы, что и в городах по всей России. Даже на тему, о которой современник Пришвина замечательный русский поэт Саша Черный в том же 1908 году, что и Пришвин свои очерки «У стен града невидимого» (другое название – «Светлое озеро»), написал стихотворение, полное сарказма – «Проблема Пола»: «Проклятые» вопросы, как дым от папиросы, рассеялись во мгле. Пришла Проблема Пола, румяная фефела. И ржет навеселе…»

Молодые, как везде, защищали «свободную любовь», старики требовали «жить по закону». Но в Урене отпор первым – жесткий, староверский. «Как перед истинным Христом поведаю тебе: грех бабу менять, - не уставал в споре старый, белый, седой, с костылем, не то толстовский дедушка Антип, не то Рок из древней трагедии. – С законом крепче, взял бабу и живи. Живи без понимания. Одна кляча. Один мед». И старика сразу стали поддерживать другие староверы. Пришвин, накануне встречи старообрядцев, первой не забудешь, со своим новым архиереем, напряженно размышляет о причине разногласий между поколениями и между людьми: «Оборвалась связь с церковью, и тем затронут какой-то глубокий нерв; оттого, наверное, все не так: любовь, семья, общественность».

И видит, беседуя на базаре с собравшимися, что их угнетает и разделяет: «Я почти чувствую эту боль по единой церкви. Она же разбита на мелкие кусочки, и каждая частица, как андерсеновское зеркало, отражает целое в искаженном виде».

Тут же, на базаре – каменное здание, которое называется тоже церковью. «Господствующей», как потом подчеркнет батюшка. Пришвин идет к ней, она, церковь, после разговоров на рынке, после раздумий кажется писателю полной «таинственного значения». Звонарь, улыбчивый, с блестящими смазанными волосами, отвечает на вопрос, где батюшка. Рядом двухэтажный деревянный дом: "Вот там, и наверху живет, и внизу живет, везде живет батюшка».

А батюшка «красный, только что вернулся из бани, большой, волосатый, настоящий картинный батюшка» рад гостю, угощает его пивом, бесконечно благодушен, «он очень разносторонний: и просто батюшка, и благочинный («священник, которому поручены в благочиние округ, несколько церквей, причтов и приходов», - В. И. Даль), и миссионер («член духовной миссии, духовный посланник, просветитель, проповедник», - В. И. Даль), и поэт. Им сочинена и напечатана в духовном журнале ода на то, как "трудно пастырю овец в краю раскола».

Мастерски пользуется иронией писатель, изображая так ярко, впечатляюще «пастыря господствующей церкви». Тонкой, объективной и доброй. Чего стоит одна только батюшкина «разносторонность»: «поэт», напечатавший всего одну (!) оду". Правда, им задумана еще сатира. Но вот тема её уже не шуточная: «борьба с австрийским согласием». Это одна из сект старообрядцев. А «пафос этого творения, как я узнал, - пишет автор во втором своем очерке об уренских староверах, - относится к закону о свободе совести». Секрет батюшки раскрыт. Ему так неуютно, что «страшный враг господствующей церкви растет со дня на день». Одна из сект старообрядцев, причем самая правая и ближайшая к православию, воспользовавшись новым законом, восстановила всю иерархию, восстановила старые церкви, построила новые, повесила колокола на них. И явилась новая церковь, совершенно такая же, как и допетровская, с правами, но почти без обязанностей к государству. Простой народ в нее и пошел: и образа старинные, и служба долгая, и крестятся двумя перстами.

Батюшка такого, конечно, подвоха и не ожидал. Ведь до закона ему дозволялось очень многое, когда староверы укрывались в лесах да ямах, потому как все их монастыри были или закрыты или разгромлены, как Красноярский. При таком положении, пишет Пришвин, остроумный собеседник пастыря: «Благодать почет на нем оседло», с пивом, банькой, с паствой и т. д. и т. п. А сейчас «враг все растет».

Пришвин в эту «благодать» бросает камушек внутреннего протеста: «Я, простой человек, должен терять и искать свою веру, я должен проваливаться и снова карабкаться вверх. Он (т. е. батюшка) – нет. Он обеспечен. Щебечут ласточки, воркуют голуби». Это – вокруг «каменной постройки», рядом с двухэтажным деревянным домом, где батюшка блаженствует, где и происходит его беседа с писателем. А «каменное здание» с ласточками и голубями – его церковь. Беседует, смотрит «хитрым глазком, грозит пальцем». Но это – в последний раз. Только успел Пришвин рассказать, что знаком с «австрийским архиереем» (батюшка тотчас жестко поправил: «лжеархиереем»), только взволновал пастыря «ужасной вестью», что архиерей вот-вот явится в Уренские края, как в дом вошел пономарь и «громко прошептал: «Батюшка, архиерей! Едет. На площади столы ставят. Говорить народу будет».

Можно теперь легко вообразить, в каком состоянии оказался «благочинный, миссионер и поэт». Вооружившись большой суковатой палкой, он зовет гостя на площадь. А там уже столы с хлебом-солью. Воинственный настрой батюшки, которому он предался дома: «Не-ет! Не дам. На площади он не смеет», при виде народа, востречающего своего, старообрядческого архиерея, тотчас сник. Пришвин побаивается: палка большая, но народ сильней. А батюшка уже шепчет писателю робко: «А будто здесь мне не по сану… и с палкой..», пятится назад и… пропал для Пришвина, навсегда. Даже упоминания о нем больше не появится в очерке «Звон». Мелькнула лишь раскрасневшаяся матушка, спешила послушать, что скажет новый архиерей, естественно, для передачи своему мужу-пастырю.

Навсегда исчезает, потому что на площади разворачивается небывалое событие, а Пришвин, его свидетель и участник, еще больше придает событию значения, называя его «историческим». Тут уже не до батюшки с его «благодатью». Потому что «в край раскола, где раньше лишь одна небольшая секта осмеливалась по ночам на возу, под рогожами провозить своего епископа, да и то в картузе и поддевке, - теперь, в том же самом краю при полном солнечном свете, в мантии с лиловыми кантами, с вереницей священников, ехал настоящий старообрядческий архиерей». Тот самый с которым Пришвин познакомился, и которого с ненавистью батюшка обозвал «лжеархиереем», а по приезду его в Урень так испугался, что в страхе бежал домой с «огромной палкой» в руках.

А архиерей при встрече так ничего и не сказал. Встретили же его звоном, но не в чугунные, как раньше, доски, а настоящим колокольным. Везде слезы и радостный шепот. Пришвин пишет: «Какие тут речи, когда после двухсотлетней борьбы с никонианами допетровская Русь наконец-то звонит в колокола. Сейчас, в эту минуту, радуются отцы, деды, прадеды, радуются лесные могилки, полуразрушенные часовни и большие восьмиконечные кресты».

При описании этого торжества в «звоне», «звездного часа» во всей 200-летней жизни уренского старообрядчества Пришвин незаметно для нас меняет свою «разносторонность»: из писателя, ученого и искателя правды он превращается в истинного поэта, каким впервые увидел его А. А. Блок, прочитав всего одну – вторую в жизни Пришвина – книгу «За волшебным колобком» и встретившись с ним, еще до поездки Михаила Михайловича в Уренские леса. Очень высоко оценил Блок и очерки о Поветлужье среди, которых и «Крест в лесу», и «Звон».

…Под колокольный звон, по малиновому ковру архиерей, «маленький черненький монашек с нервным, интеллигентным лицом» - таким он показался писателю при знакомстве, не чета, конечно же, «картинному» пастырю, которому «трудно жить в краю раскола» - проходит в церковь. Валит толпа за ним. А в ней «много людей, уставших бороться за церковь, разучившихся молиться в одиночку. Теперь же, при виде настоящего архиерея в мантии, в них опять заговорила вера». И только слышны голоса тех людей: «Хорошая вера! Хорошие попы!», «В одиночку-то как молиться! Раз махнул, два махнул, а молитвы и нету», «В их вере (т. е. в «каменной» церкви, где службу проводил батюшка) легко: кланяются вместе, крестятся вместе. Знаешь начало и конец», - будто бы оправдываются разучившиеся молиться – да разве только по своей вине?.. И звон, звон колокольный сопровождает входящих в церковь.

"Идет служба. Поют охрипшими, застарелыми голосами, но упрямо, в один голос. Загораются огоньки: один, другой, третий. Старый суровый Бог соединил сердца верующих: огонек к огоньку, огонек к огоньку. Сверху кажется ему теперь земная жизнь длинным спокойным рядом фонариков». Такого описания во всей классической нашей поэзии не сыскать!

Зажигает свой огонек и Пришвин, любуется: «Красиво склоняются дикирий (двусвешник) и трикирий (трехсвешник) над темными рядами молящихся. Здесь единая церковь, единое сердце». А ведь именно «боль по единой церкви» угадал и почти чувствовал писатель с утра и в окружающих его на базаре, и в себе самом, когда направился с площади к «каменному зданию господствующей церкви».

«Архиерей служил прекрасно. Все крестятся вместе, все падают, как по сигналу, на свои подручники. Служба старинная, длинная». Потому староверы из города Белева, что на берегу Оки в Тульской губернии, много уже испытавший и поведавший о поездках по России и о своей жизни, Пришвин признается: «Я давно отвык от таких богослужений; переступаю с ноги на ногу, скрещиваю руки на груди, сую их в карманы – ничего не помогает». Писатель устал, но рад. Только вот очень переживал за своего знакомого архиерея, который так прекрасно служил, что "в церкви все стали одним целым – единым сердцем». Переживал, как бы тот не ошибся, как-нибудь не так махнул дикирием и трикирием, как бы не перекрестился не двумя, а тремя перстами, ведь еще не привык вести владыка службу. Что тогда случится? Пришвин полагает: «Мне кажется, что тогда непременно передо мной мелькнут крепкие скулы, серые нахальные глазки, кулаки, нечесаные бороды».

Староверы, известно Пришвину, не только цепко держатся за священную веру предков, Святой Руси, но и за «праведность», правильность при богослужении. Приехавший впервые в Урень молодой архиерей как бы сдает перед местными старообрядцами первый «экзамен». Точно в таком положении находился и сам писатель, когда появился в Уренском крае, до тех пор, пока не объяснил что он «вроде Мякотина», пишет книги, как и он, автор «Жизни протопопа Аввакума». Стоило в петровский пост выронить Пришвину ненарочно яйцо куриное из сумки, как тут же появилась к нему настороженность, и христолюбец Павел Иванович отказывает писателю во встрече с «живым святым» Петрушкой в лесу, заведя Пришвина с молодым его вожатым Михаилом Эрастовичем совсем не туда, где находился хранимый староверами святой.

Дважды за богослужение «острая, сверлящая мысль – гвоздик» настораживала писателя, вызывала опасения за ход службы, за знакомого архиерея, который так стал симпитичен Пришвину сразу же своим умом, проницательностью, интеллигентностью, пониманием старообрядчества и всего того, что случилось в русской церкви 200 лет назад, во времена раскола. «Хорошо-то хорошо», - сверлит неустанно эта мысль-гвоздик, - но что, если, сохрани Бог, этот новый архиерей ошибётся?..

…И как тут не перевернуть назад страницы уренских очерков Пришвина «Звон» и «Крест в лесу», к самому началу книги, когда писатель, отправляясь из Варнавина в Уренский край, поразился дивной и даже зловещей картиной в лесу: «Курится сосна, подожженная молнией. Дым, как хвост десятирожного зверя, завернулся над лесом, тяжелый, спит».

Тревожно на душе от этого образа. Вновь может ударить молния, и вдруг этот страшный тяжелый зверь проснется?… Что будет?..

Тревожно и в церкви старообрядцев: вдруг архиерей ошибется, и тогда все пойдет прахом, «историческому событию» грош цена, старообрядцы снова уйдут из храма, который возвели, подготовили к встрече с владыкой, кто куда: в лес, в кельи, в ямы, в разобщенность. И во вражду.

Тревога, охватившая писателя за 10 лет до ужасной гражданской трагедии в Урене, в 1918-1919 годах - будто предупреждение о ней, будто зоркое пророчество писателя, изучившего уренских староверов и понявшего их. И в этом – огромная историческая ценность уренских очерков для нас, потомков. Они заставляют еще раз задуматься о причинах случившегося, так называемого «уренского мятежа», отдать дань горькой памяти той и другой стороне, враждовавшим в Поветлужье в давние уже годы. Слишком дорогой оказывается цена «перемен» для всех и каждого, цена ошибок и просчетов, после которых «закон перевернется», как говорили Пришвину староверы на реке Усте в Уренском крае летом 1908 года.

 

7. После "черной весны" 1908 года

 

Книга М. М. Пришвина "У стен града невидимого" вышла в следующем году, после путешествия писателя "в страну раскольников и сектантов" - в Поветлужье и Уренский край - в 1909 году. В первом издании ее открывала глава-очерк "Черный сад". Художественными достоинствами и содержательностью он нисколько не уступает другим очеркам, но тем не менее, начиная с 1914 года и до конца своей жизни, в переиздания книги писатель его больше не включал, да и книга получила другое название: "Светлое озеро" - чисто географическое, "проходное", "стерильное". Не могла же цензура в 1914 году воспрепятствовать Пришвину. Вопрос о том, почему он так поступил со своей, как считаю, лучшей книгой, до сих пор остается открытым, загадочным. Возможно, потому что "Черный сад" очень автобиографичен. Но для понимания композиции и сюжета, мотивов, подтолкнувших Пришвина поехать в глухие места глубинной России, этот очерк играет очень важную роль. И нельзя его обойти стороной: трудно будет иначе понять, почему Пришвин с таким пристрастием, теплотой, доброй иронией, обстоятельно и трогательно обрисовал староверов Уренского края и так за их дальнейшую судьбу переживал.

Перед летней поездкой в Поветлужье писатель весной приехал в имение своей матери Марии Ивановны, которую уважительно называет "Маркизой", в родную Орловскую губернию. Мать вела свое хозяйство в одиночку, в тесном контакте с местными мужиками, поэтому "революционные" действия крестьян в 1905-1907 годах - поджоги, расхищения, самовольное отнятие земли - поместье не затронули. Отец Пришвина вел "звонкую жизнь", мать рано овдовела, оставшись одна с пятью детьми и имением, "заложенным по двойной закладной в банке, стала его "рабой", чтобы выкупить имение и поставить детей на ноги. Она была из старинного староверческого рода, что сказалось на ее упорном характере, с ярко выраженным чувством долга и ответственности в работе и воспитании детей.

Ее сын был уже известным в России писателем, журналистом и путешественником, был принят в столичный религиозно-философский круг интеллектуальной писательской элиты, деятелей церкви, культуры и философов, которыми верховодил самый знаменитый в те годы среди интеллигенции писатель, богослов Д. С. Мережковский. Это его роман увидел Пришвин на столе нового архиерея "ревнителей древнего благочестия" в Нижнем Новгороде, что и послужило началом знакомства писателя с ним, а последнее сыграло роль в том, что Пришвин легче и теснее сблизился с уренскими староверами.

Весна 1908 года выдалась затяжной, "черной": "Весна запоздала. Жаворонки померзли. Соловьи запели в голом саду. Этого старожилы не запомнят. Деревья черные, как мертвые".
Под стать весне и настроение у знакомых мужиков - крестьян на родине, с которыми беседует писатель после интеллектуальных дискуссий в столичном религиозно-философском кружке на "вечные темы": о вере, роли церкви, путях развития событий в России.

Кажется писателю, что запоздала не только весна, но и перемены в жизни страны, дарованные Николаем II, его "Высочайшим манифестом 17 октября 1905 года", провозгласившем наконец-то основные гражданские свободы, и правительственным указом "Об укреплении веротерпимости", уравнивающем все конфессии (вероисповедания), кроме иудаизма, в политических и социальных правах, а также только что принятый закон, окончательно признававший свободу вероисповедания.

Мужики жалуются писателю-земляку на плохую жизнь, на господ, правительство, старый "белый дед" сетует на то, что "Бога забыли".
Обиды на власть мужики завершают мрачным предсказанием: "Кровопролитие будет" И такое кровопролитие, какого свет не видел".

А вот у местных сектантов-старообрядцев настроение после 200-летнего ожидания свободы иное. Они не протестуют: "На том же клочке земли живут хорошо. У них какой-то займ у неба для земли и смирение. Мой разум на их стороне". Так признается писатель после бесед с ними о жизни, о "правильной вере", о Библии. "А что скажут о всем этом наши старые лесные мудрецы", - задается Пришвин вопросам, собираясь в дальнюю поездку к мудрым лесным старцам в наш Поветлужский край, о котором много начитан и наслышан от знающих людей.
Знаком Пришвин был с трудами и книгами одного из самых известных в России знатоков старообрядчества П. И. Мельникова-Печерского, которому "привелось исполнить высочайшую волю императора Николая I относительно упразднения Керженских и Чернораменских раскольничьих скитов", который служил и чиновниом особых поручений при Нижегородском генерал-губернаторе, занимаясь исключительно старообрядческими делами, вплоть до выявления тайных раскольников, розыска беглых староверов-попов, упразднения, или "зорения" их скитов, а потом сочувственно отобразивший жизнь и быт, твердую, несгибаемую веру старообрядцев в романах "На горах" и "В лесах", в "Письмах о расколе".

Знал и о другом писателе, современнике Мельникова-Печерского, А. Ф. Писемском, который служил чиновником по особым поручениям при Костромском губернаторе и приезжал по таким же жестоким делам к уренским старообрядцам, а затем, став писателем, отстаивал право русского народа на самобытное, отличное от греческо-византийского, древле-православное верование.
Пришвин ни делом, ни словом не погрешил в своей жизни против староверов, находя в них истинно русских людей, стойких и преданных вере и заветам отцов, дедов, прадедов. В этом отношении он стоял ближе всех и позиции своего учителя в Елецкой гимназии Василия Васильевича Розанова, выдающегося, до сих пор как следует недооцененного мастера слова и мыслителя. "Это - последние верующие на земле, это - самые неколебимые, самые полные из верующих, это грозное, удивительное явление нашей истории", -говорил В. В. Розанов о старообрядцах. Эти слова, сказанные в конце XIX века, мог бы после поездки в Уренский край повторить и М. М. Пришвин.

То, что он увидел, узнал об уникальных людях - "радетелях древнего благочестия", вызвало в нем только положительные чувства и впечатления, породившие вдохновение, подтолкнувшие на создание единственного, пожалуй, в нашей литературе художественного шедевра о староверах.
В 2013 году, 5 февраля исполнится 140 лет со дня рождения Михаила Михайловича Пришвина. И нам, наследникам его блестящего наследия, стремящихся лучше познать и понять прошлое нашего родного Поветлужья, без которого никогда не бывает будущего, не грех вчитаться в мудрые и вдохновенные живые строки его книги "У стен града невидимого" - о нашем крае начала XX века и его людях.

 

 

8. Трагический пролог

 

“Не приведи Бог видеть русский бунт -

 бессмысленный и беспощадный”,
                                         А. С. Пушкин.

 

Пришвин многое узнал о заволжских староверах перед поездкой в край "ревнителей древлего благочестия" не только из литературы, печатных и письменных источников, но и из общения с осведомленными людьми ученого круга. Ведь он уже был известен в России не только как писатель, автор двух солидных и интереснейших книг о Русском Севере, куда дважды совершал путешествия, но и как этнограф, действительный член Русского географического общества, а из рук самого его председателя знаменитого путешественника России А. П. Семенова-Тянь-Шаньского получил престижную серебряную медаль за свои открытия в этнографии, в первую очередь за книгу 1907 года "В краю непуганных птиц". Да и по складу своему, как вспоминал его друг, также большой русский писатель А. М. Ремизов, был он человеком "счастливым на встречи, как с птицей и зверем, так и с человеком". По всему этому третье в его жизни большое путешествие и оказалось плодотворным: он сумел разобраться и, по его словам, выпукло представить почти весь сектантский мир и с удивлением увидел, что знает о нем больше профессоров, просидевших годы над диссертациями о сектантах".

Однако одна страница из прошлого уренских раскольников все же, к сожалению, обошла стороной его внимание: это бунт уренских удельных крестьян во время правления императора Николая I в 1829 году. Он продолжался до 1833 года и явился самым крупным выступлением против властей предержащих в Поветлужье. Думается, знай писатель об этом, в его "уренских очерках" появились бы новые штрихи к облику староверов, людей стойких, сплоченных, преданных старой "истинной" вере. И они раскрыли бы еще одну черту в их исконно русском поведении: умение постоять за себя, пробуждая то "грозное явление", по словам В. В. Розанова, которое завершается бунтом, мятежом, восстанием.

О том, что случилось в те далекие годы в глухом Уренском крае, рассказал нам сельский учитель истории и рисования, увлеченный историей и краеведением Поветлужья, ровесник "уренского мятежа" 1918 года и его исследователь Михаил Алексеевич Балдин, сын крестьянина из-под Варнавина. "Страну раскольников и сектантов" практически не коснулась крепостная зависимость, тут жили в основном не помещичьи крестьяне, а удельные, государственные, платившие налоги в казну.

Чтобы жить крепче на земле, крестьяне разрабатывали дополнительные участки, полосы, загоны, клины земли, которые называли "кулигами", пользовались ими, но не включали в тягловые наделы, облагаемые налогом. А в 1829 году в Костромской губернии ввели за "кулижные земли" дополнительный налог. И наложили его на уренских крестьян-раскольников, как тяжкое бремя, сполна - в размере 29 тысяч рублей. Такая "милость" властей и вызвала бунт. Приехавшие собирать этот налог чиновники из Костромы с отрядом солдат для наведения страху на крестьян были последними взяты в плен и избиты. А перед этим крестьяне подали прошение на имя Николая I об отмене платежа за "кулиги". Но вместо ответа получили угрозу. Как было не возмутиться свободолюбивому, стойкому народу!"

В мае следующего, 1830 года, в Урень прибыла уже целая воинская команда из 220 солдат. Но повиновения крестьян не последовало. В июне для усмирения бунтовщиков направляется уже целый батальон солдат в количестве 800 человек, которые превращают территорию Уренского приказа в военный лагерь. Начались аресты крестьян, их секли розгами, отправляли в Варнавинскую тюрьму. Число виновных бунтовщиков насчитывалось свыше 600 человек. По приказу Николая I над ними начался военный суд. 53 бунтовщика приговаривались к повешению, но обошлись, правда, наказанием шпицрутенами. 178 крестьян были наказаны плетьми по 10 - 40 ударов, 40 человек посланы на работу сроком на 3 месяца, 16 человек содержались 20 суток на хлебе и воде под охраной... Но тем не менее неповиновения крестьян в отдельных селениях продолжались вплоть до 1833 года. Это ли не пример стойкости униженных и обиженных старообрядцев! Их свободолюбия. Не здесь ли кроются и причины враждебного отношения Николая I к старообрядцам? Ведь именно по его воле были разорены и сожжены керженские скиты, Кросноярский скит на Усте и другие в Уренской волости Варнавинского уезда.

Кстати, суровые николаевские времена коснулись жизни раскольников и в других местах России. Особенно на севере, в Поморье, где также переживали драмы разорения скитов, уничтожения старообрядческих общин, экономически выгодных даже для государства.
М. М. Пришвин, побывав в Выгорецком крае Олонецкой губернии, беседовал со стариками - старообрядцами о дарованной Николаем II свободе совести, вероисповеданий. А в ответ услышал такие горестные признания о последствиях гонений во время Николая I: "Да на что же нам теперь свобода? Теперь уж нам не подняться..."

А каковы "итоги" трагического пролога для уренских старообрядцев? К 1855 году разорены последние скиты. Только память народная сохранила их названия: Красноярский на Усте-реке, Макридинский в 10 км к югу от Уреня, "Крапивники" на реке Арья", Шитовский, Ляпинский и "Одинцы", где теперь поселок Обход, Лубянский...

П. И. Мельников-Печерский оставил нам ценное свидетельство о николаевской неприязни к староверам: "Раскол был покрыт тайной на долгое время, которая доходила до того, что нельзя было напечатать слов: "В России есть раскольники". Куда уж печальнее этих "итогов"...

 

 9. Страна сектантов и староверов

В Урене что ни двор, то новая вера, тут есть всякие секты раскола”.

 

М. М. Пришвин.

“Как хотите, это что-то очень народное. Склад русского ума и русского сердца - нами самими придуманное понимание христианства, а не выученное от греков. Тем-то он и дорог, раскол, что он весь - цельный наш, ни от кого не взятый, а потому он так и разнообразен”.
 

А. Ф. Писемский.


Большинство жителей Уренского края были старообрядцами. Однако старообрядец старообрядцу, как верно подметил М. М. Пришвин, - рознь. Многообразие течений старообрядчества царило в этом лесном крае. Пестрота была и по селениям.

Сохранилась от 1856 года ее “карта”. Имелось пять направлений у староверов: “поповцы”,  “беглопоповцы”, “часовенные”, “единоверцы”, “беспоповцы”. А “направления” делились еще на “течения” и “толки”. Так, если “поповцы” имели одно течение - “австрийцы”, то “беглопоповцы” уже три: “лужковцы”, “духовные христиане” и “перемазанцы”. “Часовенные” имели также одно “течение” - “пустынники”. Зато “беспоповцы” уже десять: “странники”, “поморцы”, “федосеевцы”, “филипповцы”, “немоляки”, “нетовцы”, “неплательщики”, “лучинковцы”, “любушкино согласие”, “некрасовцы”.

Да еще “течения” и “толки” делились на “согласия”, особенно “беспоповцы”. Их уже насчитывалось девятнадцать!

Попробуй-ка, разберись в этой иерархии... Невольно вспомнишь Алексея Феофилактовича Писемского, знавшего прекрасно старообрядчество, в том числе уренское - по службе чиновником особых поручений при губернаторе Костромской губернии, куда входил Уренский край: раскол - это наш, ниоткуда не взятый, сами такой сотворили, разнообразный! Но не злой. Это тонко подчеркнул и его младший собрат по перу М. М. Пришвин: “Староверский быт всегда говорит моему сердцу о возможном, но упущенном счастье русского народа. Раскольники, плохо понимаемые обществом и историей, только по виду неласковы. А в существе своем они наивные лесные гномы”. Слова, сказанные мастером художественного слова, выросшем в семье раскольников и знавшем их мир и души лучше “профессоров, пишущих диссертации”. И какие образные эти слова!

Откуда же столько взялось в Уренском крае раскольников-старообрядцев? Заселялась территория его русскими поздно, только к середине XVII века, при оттеснении на восток коренных черемисов, или марийцев. Только к 1661 году относится упоминание о первом русском поселении - Царегородке. Потом последовала волна раскольников-переселенцев, не принявших нововведения патриарха Никона и подвергшихся за это репрессиям. Уренский край становится одним из “гнезд” церковного раскола. “Ревнители древлего благочестия”, избегая телесных наказаний, а то и смерти, убегали в эту глухомань, где не сильны были ни государева, ни Никонова власть.

В начале XVII века проявил инквизиторские действия нижегородский епископ Питирим: в Уренский край начали подаваться раскольники с Керженца и Узолы; сильные духом, “работные”, вольнолюбивые. За ними последовали стрельцы - бывшая ударная сила Руси. Они стеной встали за сестру Петра I Софью, защитницу старинного уклада жизни, за что жестоко поплатились.

Великий преобразователь России немилосердно расправился со всем русским войском, подавив его восстание против нововведений, за старый уклад жизни. 2195 стрельцов он распорядился повесить на пять (!) месяцев против кельи царевны Софьи, сосланной в монастырь, другим сам, со своими друзьями-подельниками рубил головы на плахах, а остатки войска сослал в ссылки и заточил в тюрьмы.

Так стрельцы пополнили народонаселение Уренского края, оставшись стойкими приверженцами веры и порядков жизни своих предков.

Но даже для удаленного Уреня у Петра Великого оказались “длинные” руки. Он обложил двойным подушным налогом сосланных старообрядцев, после уплаты которого раскольники могли пользоваться относительной свободой.

Однако большинство страроверов убегало в леса от “второго оклада”, враждебно относясь к царю, прозвав Петра I “антихристом”, а чиновников - “слугами антихристовыми”.

Только при Петре III и Екатерине II появились у старообрядцев гражданские права, свобода богослужения по старым книгам, отменен был и двойной налог.

А после “черной весны” 1908 года в душах задавленных уренских старообрядцев замаячил просвет и надежды на перелом в судьбе. Свидетелем этого стал М. М. Пришвин, описавший первый открытый, а не в телеге под попоной, приезд, причем триумфальный, как и последующая служба в церкви, архирея строверов - впервые за 200 лет гонений и притеснений, унижений!

Для Уреня это стало действительно “историческим событием”. И оно принесло уже после отъезда М. М. Пришвина весомые плоды и значительные перемены. Правда, ненадолго, чего так боялся умный, проницательный писатель.

“Высочайший манифест” Николая II и последовавший затем правительственный закон о свободе вероисповедания позволили уренским “работным”, трезвым, стойким и сплоченным староверам построить, возродить и открыть 23 церкви и молельных дома уже к 1915 году. Их насчитывалось 30240 человек - вдвое больше, чем православных верующих, у которых имелось в 1915 году всего 10 церквей.

Старообрядцы выделялись и в отношении грамотности. Если в среднем по России грамотных было 23 процента, то среди староверов - 36, а на севере даже до 43 процентов.

В 19 процентах хозяйств “рачители древлего благочестия” вовсе не употреблялось спиртного, что способствовало высокому уровню благосостояния в сравнении с православными. Семья составляла в среднем 8 человек, а на севере даже 10, в то время как в среднем на Руси - 6 человек.

Староверы были противниками табакокурения и пития чая (“от Бога отчаивает”), употребляя настои трав и березовой чаги, блюли во всем чистоту: от посуды до домашней обстановки, не пускали иноверцев на свои колодцы и в свои бани помыться, в день “отбивали” не менее 700 поклонов, проводили за молитвами до 5 часов в сутки, крестились двумя перстами и т. д., и т. п.

Есть мнение, что и от ветлужан - “ветлугаев” они отличались не только говором, но и внешними, истинно “русскими”, без “марийских” примесей чертами: рослые, коренастые, темноволосые и светлоглазые, упитанные и сильные, несуетные и обязательно бородатые. Это еще в начале XX века заметили антропологи.

Очень тепло описал уренских староверов и русский писатель В. Г. Короленко. На озере Светлояр, куда уренцы пешком, как и на Варнавину годину, приходили молиться, они устраивали свой алтарь всегда под одним и тем же дубом. Поражали Короленко их суровые, надменные лица. Держались уренские богомольцы свысока и “на вопросы совсем не отвечали”.

Вот такой народ жил рядом с жителями Поветлужья - в одном с ними Варнавинском уезде Костромской до 1923 года - губернии. Особенный, свободолюбивый, независимый и сильный. Жил по своим законам, кормил округу, все наше Поветлужье хлебом. Не позволял себе ни на йоту отступать от заведенных издревле правил. “Последние верующие на земле”, - сказал о них В. В. Розанов, имея ввиду их искреннюю привязанность древлеправославной вере отцов, дедов, прадедов.

 

 

10. Начало смуты в разгар войны

 

“Нанесенные обществу раны продолжают кровоточить,

и вряд ли зажили они и теперь”.
М. А. Балдин.
“На переломе”,
Варнавин - Н. Новгород, 1994 г.
 

Последовавшее после первой русской революции 1905-1907 гг. время стало для всей Российской империи, пожалуй, самым благоприятным. Оживление, подъем, рост царили, кажется, во всем: в экономике, сельском хозяйстве, духовной, культурной, политической жизни.

Историки литературы и искусства назвали это короткое время “серебряным” веком. Думается, такое определение можно использовать для характеристики многих других сторон жизни России перед первой мировой войной и революционными потрясениями.

Взять хотя бы такой. В аграрной стране, где в деревнях проживало 130 млн. человек, возникло около 50 (!) политических партий: и правых, и левых, левоцентристских и правоцентристских, монархисты, анархисты, большевики, меньшевики...

Россия исстари страдала из-за своего географического положения недородами хлеба. А вот как выглядела урожайность в самом “хлебном” и “работном” Уренском крае Варнавинского уезда Костромской губернии. Если в 1906 году урожайность зерновых там составила 4,3 центнера с гектара, то в 1913 году - более 8 центнеров. А в первом после смерти Сталина 1954 году Уренский колхозный район получил всего только 4,1 центнера с гектара.

Не во всех, конечно, а в более “работных” местах Уренского края, по данным члена Союза писателей России, ведущего историка-краеведа соседнего с нами района Владимира Михайловича Киселева, в крестьянском хозяйстве в среднем приходилось по 1,35 лошади, 2,28 коровы, 6,6 овцы, 1,8 свиньи. Укажите-ка место, где после смерти “вождя народов” и создателя колхозного строя в СССР жили бы более сытно, зажиточно крестьянские семьи, обложенные налогами? Да и хозяину такого хозяйства неминуемо бы светил путь прямой наводкой в Гулаг. Следует, конечно, добавить, что “работными” оказались в первую очередь старообрядцы Уренского края, получившие от Николая II долгожданную милость: свободу вероисповедания в забитой и задавленной всякими унижениями и гонениями стране...

Но вот началась первая мировая война, во время которой последовали одно за другим внутренние потрясения в России: февральская революция, отречение (добровольное!) Николая II от царской власти, смута “двоевластия”, коварный и преступный большевистский переворот, который привел к немыслимым для огромной России бедам во всем, в первую очередь к расслоению великого народа, признанного уже во всем мире, к кровавой заварухе гражданской распри во всех уголках гигантской территории нашей страны.

Во глубине России простой народ нашего Поветлужья вспоминал об этом так: “Царя скинули! Как без царя-то жить? А мы жили. Жили все так же, как после первой революции, когда нас стали называть “братьями”, и после переворота, когда нас стали, будто в насмешку, называть “товарищами”. Правда, всего-то один год...”

Первыми из наших крестьян поняли суть происходящего в России после октябрьского переворота, как правильно считает В. М. Киселев, уренские старообрядцы, семьи грамотные и чуткие к переменам среди сельчан. “Рачители древлего благочестия” с первых дней самочинного объявления советской власти большевиками объявляют Ленина вторым после Петра I “антихристом”, а пятиконечную красную звезду - символом “антихриста”. И только в целях самосохранения они вынуждены признать советскую власть уже в 1922 году.

Не было никакого восторга от советской власти ни в Варнавине, ни во всем обширном от Ветлуги до Усты уезде Костромской губернии. Беспартийная уездная газета земства “Варнавинец” остро среагировала на поведение большевиков еще летом 1917 года, написав “о прискорбных событиях в Питере” так:  “Возмутительна вооруженная демонстрация большевиков-ленинцев, во время которой было убито 16 человек и 650 ранено, а более 40 человек умерло от ран. Организаторы ее - это бунтари, бежавшие из тюрем арестанты, продажные подонки и хулиганы”.

Как это перекликается с открытым письмом к петроградским рабочим российского экономиста, политического деятеля и публициста, основателя известной марксисткой группы "Освобождение труда" Г. В. Плеханова (1857-1918 гг.): "Пало коалиционное правительство А. Ф. Керенского, и политическая власть перешла в руки Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Меня эти события огорчают: наш рабочий класс еще далеко не может, с пользой для себя и для страны, взять в свои руки всю полноту политической власти. Навязать ему такую власть, значит толкать его на путь величайшего исторического несчастья".

Никакого "триумфального шествия" большевистской советской власти в Варнавинском уезде не случилось. В ноябре-декабре 1917 года продолжали действовать демократические органы, созданные Временным правительством.

Еще до октябрьского переворота в Питере в Варнавине был организован митинг, на который собралось свыше 500 человек. Митингующие приняли резолюцию в поддержку "словом и делом правительства спасения революции" (т. е. Временного), в которой призвали клеймить позором всех изменников нашему свободному государству", тут же провели "подписку на заем свободы", послали телеграмму А. Ф. Керенскому с собранными деньгами.

А вот как среагировали в Варнавинском уезде на выборы Учредительного собрания России, которое проводилось и здесь с 12 по 14 ноября 1917 года. Цитирую "Варнавинца", который в номере от 1 ноября предупредил избирателей: "Не слушайте вредной агитации безумных глашатаев братоубийственной гражданской войны! Не подавайте ни одного голоса за большевиков-ленинцев!", а после выборов в номере от 24 ноября читаем: "Выборы в Учредительное собрание по нашему уезду прошли чрезвычайно оживленно. Население весьма интересовалось и очень обдуманно подавало голоса. И немудрено: ведь Учредительное собрание является полноправным хозяином великой, но тяжело больной, измученной войной, хозяйственной разрухой и внутренними неурядицами страны. И наша деревня шла с избирательными записками в великие исторические дни 12, 13, 14 ноября".

А вот данные голосование по Варнавинскому уезду: приняли участие в голосовании - 56462 гражданина из 76490 избирателей - 73,4 процента! "Гражданки и граждане" - так уважительно, поставив женщин на первое место, а не так, как будет долго впредь по-большевистски: "товарищи" - "в массе отдали голоса партии социалистов-революционеров, считая ее истинной защитой народных интересов", - сообщил "Варнавинец".

За эту партию - сокращенно эсеров - проголосовали 77,8 процента избирателей. "А вот большевики-ленинцы по списку №4 имели успех только среди наиболее легковерных и малосознательных граждан" - 16,3 процента.

 За другие партии уезд проголосовал так: за кадетов (конституционных демократов) - 4,1, за меньшевиков - 0,7 процента, а духовенство получило всего 1,1 процента, что свидетельствует об отношении избирателей и "господствующей", как назвал ее в уренских очерках М. М. Пришвин, долгое время православной церкви - с самого начала раскола на Руси.

Но вот в Костромской губернии результаты в целом оказались иными: эсеры получили 45 процентов голосов, а большевики только чуть поменьше - 41 процент. Потому что в губернском центре большевики-ленинцы успели прибрать к своим рукам руководство Совета рабочих и солдатских депутатов еще 29 октября 1917 года и вели широкую агитацию. Но и в Костроме губернский крестьянский совет и все правительственные и профсоюзные организации эту власть и правительство Ленина не признавали, так же, как и в уездах.

 

 

11. С первых шагов - ложь и беспредел

 

"Россия упала на полдороге, потеряла, и во время падения совершенно потеряла свой облик. Перед нами стоял призрак, не похожий ни на что существовавшее до сих пор на земле. Мы видели государство без нации, армию без Отечества, религию без Бога. Правительство, возымевшее претензию представлять в своем лице новую Россию, было рождено революцией и питалось террором. Старая же Россия была сметена с лица земли, и вместо нее пришло к власти "безымянное чудовище", предсказанное в русских народных преданиях".

Уинстон Черчилль,

лауреат Нобелевской премии по литературе, 1953 г.

 

 

"Бацилла большевистской чумы, - по образному выражению Уинстона Черчилля, - завезенная немцами в Россию вместе с Лениным и немецкими деньгами для переворота в пломбированном вагоне", еще не успела распространиться во глубине России. Заставить признать там эту новую и самозваную власть с правительством Ленина можно было только при помощи силы, как точно определил уже в далекие теперь "застойные" и "перестроечные" годы исследователь, первый и самый основательный, до сих пор не превзойденный по размаху и глубине историк Поветлужья, сложнейших периодов его жизни Михаил Алексеевич Балдин. Он указал: "Эти силы собирались в Костромском Совете рабочих и крестьянских депутатов, где властвовали уже большевики, создававшие военно-революционный комитет и солдатские вооруженные отряды, чтобы дойти до каждого селения и нашего края".

Если бы М. А. Балдину встретилась переведенная в конце его жизни у нас книга известного французского историографа Марка Блока "Апология истории, или Ремесло историка", расстрелянного вместе с патриотами Франции гестапо в марте 1944 года, она бы, уверен, стала его "настольной". Потому что одинаково подходит к историческому процессу и М. Блок и наш историк-краевед. Даже слова, вырезанные на могильном камне: "Он любил истину", что было сделано, как завещал сам М. Блок, можно и следует отнести ко всей жизни и историко-краеведческой деятельности и ее результатам Михаила Алексеевича.

К фальсифицированной и запретной теме "уренского мятежа" он шел как исследователь, учитывая все моменты событий в истории нашего Поветлужья, Костромской губернии и России, тогда поднятых большевиками "на дыбы". Когда я перечитываю Марка Блока, часто вспоминаю беседы с нашим самородком из-под Варнавина о роли истории и деле историка: настолько их взгляды схожи. Потому и работы М. А. Балдина по истории края бесспорны, убедительны, вдохновляющи и поучительны до сих пор. Их можно только дополнять, не успел Балдин заполнить все лакуны исторического знания о прошлом края для нас. Он работал в русле требований науки.

Как установилась большевистская Советская власть в нашем Поветлужье? В Костромском архиве М. А. Балдин обнаружил признание об этом в партийных документах. В самые отдаленные Варнавинский и Ветлужский районы была направлена, по словам Михаила Алексеевича, "большая армия костромских и петроградских большевиков". В партийных документах указано и на "большую работу среди населения, произведенную посланцами военно-революционного комитета Петрограда, "которые могли и не только побряцать оружием..."

И 22 марта 1918 года “Костромская Советская газета” сообщила, что ранее антибольшевистские уездные - Ветлужский - 13 января и Варнавинский - 25 января - советы крестьянских депутатов наконец-то признали Советскую власть. Даже издевательски заявила о противниках большевиков: "Правые эсеры, пытавшиеся это сорвать, получили такой отпор, что, забравшись к дверям, не смели пикнуть". В словах чувствуешь диктаторско-бандитские нотки удовлетворенности своим всесилием "победителей". А доживавший последние деньки беспартийный "Варнавинец" сообщал: "Широкой волной по лицу земли русской разлился большевизм. Появились большевики и у нас в Варнавине. По 50 человек в день записываются они по чайным(!) в эту партию".

Правда, через полгода, когда большевики стали выгребать у крестьян хлеб, в партии их от 300 человек осталось только 30, живших в Варнавине, самых что ни на есть "верных ленинцев", которых уже ничем было не пронять.

"Варнавинец" оставил напоследок и свидетельство об уездном съезде Советов: "С первого же момента обнаружилось, что преобладающим настроением является большевистское". Удивительный факт фальсификации обнаружил наш историк: телеграмма из Варнавина о признании Советской власти губернскому Совету и Совету народных комиссаров отправлена 25 января, а принята и в Костроме, и в столице, "исполнителем воли трудового народа"… 22 января. Опережая время, местные "партийцы" стремились задобрить новую в стране власть, что стало в дальнейшем негласным правилом для нас, "вместе с победными рапортами об успехах и безоговорочной "поддержке" любого шага "верховных органов" власти.

Но вот досталось новой большевистской власти уезда из рук вон плохое наследие охватившей Россию смуты: тяжелое положение с продовольствием и разруха в волостях.

Вот первые ласточки революционного принуждения, которое разрослось вскоре в "раковую опухоль". Закрыта 25 января 1918 года газета "Варнавинец", вместо которой стала выходить "Варнавинская Советская газета". Изгнан уездный комиссар Временного правительства К. Ф. Пономарев, сказавший на прощание: "Мы хотели служить народу, но течением революции народ отнесло от нас..." Распущен гарнизон находившихся в Варнавине солдат и образован отряд хорошо вооруженных красногвардейцев в 30 человек, а через месяц - разросшийся до 150 человек! Из большевиков и их поддерживающих солдат с фронта.

А развал хозяйства и наступивший голод явились следствием ликвидации помещичьих усадеб и введения чрезвычайного налога на предпринимателей. Это - в первую очередь, имелись и другие причины.

А были в уезде очень крепкие хозяйства. В Шудской волости особенно славилось дело бывшего камергера царского двора И. В. Базилевского. Кирпичные скотные дворы в Горках, 600 десятин сенокосных и выгонных угодий и 60 десятин пашни. Коровы - тирольской породы, а свиньи - белой йоркширской. Маслозавод, производивший масло и сыр, которые вместе с мясом шли на варнавинский рынок. Для обработки земли использовался трактор "Фордзон", имелись современные сеялки и веялки. Да в придачу - стекловаренный Малаховский завод на реке Шуде, где работало 115 человек (!), а продукции производилось на 74 тысячи рублей (!). Он просуществовал, но уже, конечно, не с такой мощностью и прибылью, до конца Советской власти под названием "Красный луч".

Базилевский сам ездил в "Великие края" - в Вятскую губернию за хлебом и продавал его крестьянам. А после экспроприации и распродажи имущества и инвентаря его выгнали из обжитой, показательной для Поветлужья усадьбы. Слава Богу, дозволили уехать с двумя лошадьми (имелось же их почти полсотни (!) и двумя коровами (было 40 голов!) Уехал на хутор Кондобиха без всякого сопротивления новой власти.

Беспредел в пору голода мог быть вызван только "помутнением разума", потому что и до Советской власти при Временном правительстве испытывалась нехватка продовольствия, в первую очередь, в Варнавине, но тогда выходили из сложнейших обстоятельств иными способами: демократическими и гуманными.

 

 

12. Русская смута

 

"В начале XVII века в России произошла первая гражданская война, которую современники метко назвали "смутой".

Р. Г. Скрынников, доктор исторических наук,

специалист по истории России допетровских времен.

 

В "перестроечное" время при Горбачеве наш местный историк-краевед удивительно много читал периодики, в которой находил подтверждения своим догадкам, соображениям, выводам о сложном процессе в стране и родном Поветлужье после февраля 1917 года, когда Николай II отрекся от самодержавной власти.

В те годы все публикации о прошлом, прежде запрещенные, из "запасников" архивов, наглухо забитых хотя и "ржавеющими", но еще крепкими "гвоздями" дряхлеющей коммунистической идеологии, печатались в периодических изданиях. Именно на страницах журналов и даже газет находили они себе место. М. А. Балдин был буквально обложен нужными для него публикациями с новыми оценками исторического прошлого нашей страны. Возможно, перенапряжение сил на это и подготовку книг, статей и ускорило его скорый уход из жизни.

Нет, это делалось не из конъюнктурных соображений, чтобы работы его шли в печать в русле "новых веяний": Михаилу Алексеевичу было достаточно ясно и раньше, что случилось в стране после 1917 года, по опыту жизни и изучению историков в архивах, по общению с участниками и очевидцами событий (он их рассказы всегда записывал). Ему хотелось, чтобы его историко-краеведческие работы, уже подготовленные к публикациям, были исключительно точными, без ошибок и издержек, учитывали появляющиеся новые исторические сведения, факты, трактовки. Ведь он, бывший сельский учитель школы, писал историю Поветлужья в сложнейший период, в отрыве от ученого мира. Потрясающий труженик, каких я не встречал ни до него, ни после его кончины!

Когда, после выхода в свет к очередной Варнавиной године посмертной книги М. А. Балдина "На переломе" в 1994 году, я открыл ее в первый раз,  меня потрясла еще до прочтения книги одна ссылка на источник: на воспоминания А. И. Деникина, печатавшиеся в 1990 году в "Вопросах истории". Только в 1991 году "Наука" начала переиздавать пятитомник его мемуаров и сведений о "белом движении" в России в годы гражданской войны. Большевики и коммунисты, казалось, на века сделали из генерал-лейтенанта Российской армии одиозную фигуру закоренелого врага Советской власти и нашего народа.

А был Антон Иванович Деникин патриотом Родины, умнейшим и талантливейшим человеком, участником трех войн: русско-японской, первой мировой и гражданской, всегда проявляя личное мужество и доблесть, за что был много раз награжден. После захвата власти большевиками он стал организатором "белого движения", командовал Добровольческой армией до ее поражения, после чего на союзническом в мировой войне английском дредноуте "Мальборо" был вынужден эмигрировать за границу, где и написал пятитомную историю, которую озаглавил в целом так: "Очерки русской смуты", - как бы напоминая о событиях начала XVII века в России после смерти Бориса Годунова. Книга-эпопея написана с мастерством, вряд ли уступающим по многим достоинствам историческим трудам лауреата Нобелевской премии по литературе Уинстона Черчилля, более известного у нас в качестве премьера-министра Великобритании в годы Второй мировой войны.

М. А. Балдин сделал ссылку и на этот, ранее недоступный для него первоисточник, признаваясь как-то сам, что терминологически всю революционную заваруху с последующей не менее запутанной гражданской войной, лучше именовать "смутой".

Что стоит за русским словом "смута"? “Бунт” - немецкое слово, по содержанию значения намного уже значимей слова "смута". Все историки России от В. Н. Татищева до В. О. Ключевского и С. Ф. Платонова, а также историки советских лет использовали последнее слово, когда характеризовали начало XVII века с его борьбой бояр за царский престол, с последующим нашествием на Русь поляков, шведов, с крестьянской войной Болотникова и явлениями двух Лжедмитриев-самозванцев и прочими бедами Руси, в том числе голодом.

 

 

13. "Триумфальное шествие" против народа

 

"Разгон Учредительного собрания вызвал массовые протесты населения Поветлужья".

М. А. Балдин. "На переломе". Варнавин - Н. Новгород, 1994 г.

 

В "Толковом словаре живого великорусского языка" В. И. Даля приводятся три пласта близких значений слова "смута" (настолько богат и емок наш русский язык!) Даю их, отделяя точкой с запятой: тревога, переполох; возмущение, восстание; крамола, общее неповиновение; "раздор между народом и властью", домашние ссоры, дрязги, перекоры, наушничество, наговоры и следствия их. Даль приводит примеры выражений со значением из второго пласта: "Пугачевская смута", "крестьянская смута волостителям" (т. е. властителям). Как раз под этот пласт и попадает значение того, что произошло и в стране, и в Варнавине, и в Урене во время "мятежа" с новоявленными "волостителями".

Теперь я все чаще встречаю в научных трудах это слово, характеризующее "революционные" события, даже с добавлением "вторая великая смута". По понятным причинам М. А. Балдин не мог воспользоваться этим, более точным, характеризующим определением в своих трудах, хотя ум и душа лежали к нему, а записки очевидцев и участников событий в Поветлужье располагали к этому в первую очередь, а не к слову "революция".

Уверен, это определение войдет и в наш обиход, заменив слова "революция", "гражданская война" и т. д. и т. п., которые неточно, даже лживо или фальшиво обозначают свершившиеся события далекого уже сейчас прошлого периода 1917-1922 годов. Но, как говорится, поживем-увидим, куда нас вынесет. Ведь мы даже не определились, пользуясь пушкинским выражением, "куда ж нам плыть" в политике.

Ну а "мятеж", по Далю, обозначает: "возмущение, смятение, народное восстание, народное волнение, крамолу, бунт, заговор на деле, общее непослушание". Близкие, но куда как разноемкие со "смутой" значения.

Да ведь и какая протяжность обеих "смут": по данным историков XX века А. А. Зимина и Р. Г. Скрынникова, первая смута длилась с конца XVI века по 1614 год.

Не только уездный центр нашего края Варнавин горячо ратовал за демократический путь развития России после отречения от власти Николая II, за всенародно избранное Учредительное собрание, но и его соседи.

О захвате власти в Петрограде большевиками в тот же день оповещены телеграфом все местные Советы, руководство ушедшего со съезда Советов, руководство ЦИКа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. И Варнавинское, и Ветлужское руководство крестьянскими и солдатско-рабочими Советами сообщало ЦИКу: "Выражаем доверие исполнительному комитету и всем государственно мыслящим партиям, ушедшим со съезда Советов, обещаем организованную поддержку".

В резкой форме осудили действия большевиков с непризнанием власти Ленина-Троцкого на проходивших митингах и собраниях, в своих резолюциях протеста депутаты Ветлужской городской Думы: "Преступное выступление большевиков вызывает негодование против всех, поднявших восстание врагов всенародной воли и завоеваний революции". А из Семенова последовало такое сообщение: "Захват власти до выборов в Учредительное собрание какими бы то ни было самочинными организациями есть великое преступление".

Губернский союз государственных служащих Костромы предписал всем служащим губернии не исполнять "никаких распоряжений так называемых народных комиссаров, ни в какие сношения с ними не входить, уполномоченных ими лиц в учреждения не допускать, а в случае их появления в учреждениях объявить забастовку". Союз даже организовал стачечный комитет. Уездные комиссары Временного правительства получают из Костромы распоряжение о создании "Комитетов спасения Родины" в случае появления большевизма в уездах.

А когда большевики начали активную борьбу за утверждение советской власти в губерниях и уездах, 21 ноября в Варнавине на собрании уездных и городских представителей правительственных и общественных организаций был создан такой "Уездный комитет спасения Родины" в количестве 28 человек во главе с уездным комиссаром К. Ф. Пономаревым. На собрании было также решено "не признавать большевистского правительства, в чьем бы лице оно ни было, и всемерно поддерживать словом и делом избранное русской демократией временное правительство". Собрание отказалось даже выполнять приказ "советского" командующего Московским военным округом о переизбрании воинских начальников и командиров, которые не стоят на позициях советской власти. В это же время в уезде были взяты на учет помещичьи имения во избежание начавшихся погромов большевистски настроенными солдатами и беднотой. Земли и имущество поместий были переданы в распоряжение земельных комитетов. Более того, своевременными мерами был остановлен разгром имения Смецких в Богоявленской волости и вынесено постановление о возвращении разграбленного имущества.

Комитет ставил задачи по вооруженному сопротивлению натиску большевиков и по агитации масс в поддержку Учредительного собрания, которое бы решило вопросы о власти, мире и земле. С этой целью в декабре 1917 года им организуются в уезде митинги, собрания. Из Уреня после них поступает в Учредительное собрание такая телеграмма: "Мы, солдаты, крестьяне и жители Уренской волости, приветствуем Учредительное собрание и выражаем уверенность, что оно даст стране скорый мир в согласии с нашими союзниками, народу - законность и порядок, землю и волю. Долой гражданскую войну!" Граждане села Баки на своем собрании высказались так: "Обещаем всеми силами, всем разумом поддерживать Учредительное собрание, исполнять только его волю, повиноваться только власти, поставленной Учредительным собранием". Им вторят из варнавинской Шуды: "Экстренное Земское собрание 26 декабря призывает население стать на защиту Учредительного собрания, которое решит просьбу и участь русского гражданина. Вся власть должна принадлежать Учредительному собранию". Варнавинское волостное Земское собрание высказалось еще преданней: "Спасение Родины возможно только Учредительным собранием, решительно протестуем против всех тех, кто на него посягает, всеми силами, всем имуществом и всеми семьями поддерживаем наших избранников, которые должны быть неприкосновенными. Да здравствует хозяин земли Русской Учредительное собрание!"

Еще 26 ноября газета "Варнавинец" сообщила населению о том, как большевики готовятся открыть Учредительное собрание, как они укрепляют свою "особую армию" и власть". Не оставили они без внимания и уезды Костромской губернии: туда двинулись большевистские агитаторы вместе с представителями из ЦК большевиков и Петроградского Совета, чтобы найти и подготовить надежных людей на губернский крестьянский съезд Советов, который 16 декабря и признал советскую власть и правительство Ленина и на котором объединились крестьянский и рабоче-солдатский Советы, и решился вопрос о созыве очередных уездных съездов Советов крестьянских депутатов для утверждения советской власти.

Но с открытием Учредительного собрания захватившие власть большевики долго и преднамеренно медлили. А срок его открытия был определен на 28 ноября.

В середине декабря Ленин публикует "Тезисы об Учредительном собрании", в которых настаивал или на перевыборах его членов, или на безоговорочном признании Учредительным собранием советской власти и ее политики.

Открылось же Учредительное собрание только 5 января 1918 года в Таврическом дворце. В поддержку его в Петрограде в этот день прошла мирная демонстрация рабочих, студентов, интеллигенции. Против них большевики направляют войска, объявляют Учредительное собрание "контрреволюционным" и расстреливают демонстрацию, отвергнув тем самым гражданский мир и "открыв ворота" трагедии гражданской войны.

В этот же день из Варнавина на имя члена Учредительного собрания Лотошникова направляется телеграмма с протестом: "Собрание граждан города Варнавина приветствует Учредительное собрание в великий день его открытия, желает ему плодотворной работы, призывает все социалистические партии сплотиться в единый фронт революционной демократии, теснее сомкнуть ряды, требует восстановить гражданские свободы и неприкосновенности лично и принятия мер к прекращению гражданской войны. Председатель собрания: Веселов". Вторая телеграмма поступает в столицу из уездного центра от земельных комитетов с приветствием избранников: "Общее собрание все свои взоры и надежды обращает только к Учредительному собранию, могущему разрешить вопрос о мире и дать трудящемуся крестьянству землю и волю. Председатель собрания: Ухов".

Выборы в Учредительное собрание проходили в стране исключительно долго: с 12 ноября и до начала января. Всего народ избрал 715 делегатов, из которых 412 были от партии эсеров и только 183 (!) большевика. Большинство членов собрания отказалось утвердить большевистскую "Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа", оглашенную Я. Свердловым, председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета, организатором по установлению советской власти в центре и на местах, активным участником разгрома Учредительного собрания, а чуть позже, после покушения на Ленина 30 августа 1918 года, автором резолюции ВУНКа о "красном терроре", залившем страну кровью безвинных жертв произвола. Большевики и левые эсеры после того, как "Декларация" не прошла, в знак протеста покинули зал заседания. И в ночь с 6 на 7 января ВУНК принял большевистский декрет о роспуске Учредительного собрания, одобренный III Всероссийским съездом Советов.

Так "триумфально шествовала" советская власть против российского народа, его воли, устремлений, демократии, начавшейся в стране после февраля 1917 года и добровольного отречения Николая II от царской власти.

…Удаленный волостной центр Нестиары, теперь Воскресенского района, у границы с Семеновским, Воротынским и Лысковским районами, самый что ни на есть "медвежий угол" нашего Поветлужья меж Ветлугой и Керженцем. 14 января 1918 года тамошняя волостная земская управа принимает против этой антинародной акции большевиков резолюцию: "Принимая во внимание, что кучка людей силою оружия захватила власть и именует народным правительством, что эта кучка сорвала всенародное Учредительное собрание и арестовала его членов, считаем, что эти действия самочинной власти являются преступлением, а себя глубоко оскорбленными и требуем немедленного освобождения всех членов Учредительного собрания. Считаем единственным хозяином земли Русской только всенародное Учредительное собрание. Долой захватчиков власти! Только враги народа смогут посягать на Учредительное собрание". Поразительный факт! Какой удивительно смелый и прозорливо точный народный ответ из самой глубины России и нашего Поветлужья, не требующий комментариев! Под резолюцией, естественно, подпись: председатель волостной земской управы Н. Чибисов. Что ожидало его и членов Земской управы впереди от коварно-мстительной новой власти, легко представить. Расстрел во время "красного террора" или на вечное заточение в концентрационные лагеря будущего "архипелага Гулаг". Да и что можно было еще ожидать от этих истинных "врагов народа"?

 

 

14. Без мира и... хлеба

 

"Крестьяне еще не понимали, что при коммунизме у них будет новый помещик, который будет требовать более высокой арендной платы для прокормления голодных городов, коллективный помещик, которого нельзя будет убить, но который будет убивать их".
Уинстон Черчилль, лауреат Нобелевской премии по литературе, 1953 г.

 

Роман П. И. Мельникова-Печерского "В лесах" писатель и историк Уренского края В. М. Киселев совершенно справедливо называет романом-покаянием перед раскольниками, которых, будучи губернским и правительственным чиновником, Павел Иванович разгонял, преследовал, "зорил" их скиты по Керженцу и Усте, и одновременно романом-эпитафией по погубленным им как чиновником "правительства и генерал-губернатора", гнездам "рачителей древлего благочестия". В этом романе лучший знаток старообрядчества в середине XIX века дал такой экономический расклад жизни старообрядцев: "Живет заволжанин хоть в труде, да достатке, без горячего спать не ложится, по воскресным дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь с трубой".

Так на Ветлуге редко кто жил, если не считать помещиков и больших промышленников лесом. А за счет чего так крепко жили староверы? И на этот вопрос ответил нам сам Павел Иванович в упомянутом романе: "Леса заволжанина кормят. Ложки, плошки, чашки, блюдца, донца, веретена, коробья, весла, лейки и другой щепной материал работает, ведра, ушаты, кадки, лопаты, ковши - все, что из лесу можно добыть, рук его не минует". Да ведь и землицы побольше было в Уренском старообрядческом крае, и она была получше поветлужских супесей. В исторических разысканьях В. М. Киселева есть подтверждение: "Если в 1861 году на душу населения уренца приходилось 2,2 десятины (1,09 гектара), то в среднем по Нижегородской области - по 1,2". Обрабатывалась она не кое-как. Трудолюбие позволяло "рачителям древлего благочестия" выращивать такой урожай, что хватало его не только для собственного прокормления, но и для продажи излишек.

Тот же Мельников-Печерский приводит рассказ работника лесной артели: "Сами в Урене не раз бывали - за хлебом ездили, там, почитай, все старой веры держатся. Потому - богачество!" Да еще надо добавить: через Уренский край проходили дороги, по которым возили на продажу вятский хлеб. Предприимчивые жители перекупали его и торговали в округе хлебом, по всему уезду нашего среднего Поветлужья.

В Урене прежде славилась и своя ярмарка, кроме уездных в Варнавине и Баках. Дотошный исследователь Урень-края В. М. Киселев сообщает о ней такие данные: торговый оборот составлял около 80 тысяч рублей - в четыре с лишним раза превышал оборот Варнавинской и в 12 раз - Ветлужской. Запись о ней имеется уже в книге "Историческое описание Российской коммерции" М. Чулкова, 1781 года: "Тресвятское, Урень тоже, в 120 верстах от города, съезжаются куда для торгу каждый год 30-31 января, 1 февраля, 6-7 декабря".

Ярмарка была самой крупной от Нижнего Новгорода до Вятки. Проводилась по зимам (дороги имелись через реки!): Никольская, Крещенская, Трехсвятская. До конца XIX века - до постройки железной дороги Котлас-Вятка - проходили через Уренский край обозы устюжан. На дороге возникали и селения для кормежки лошадей и ночевок: Семеново, Носовая, Заводь, Тулага, Карпово...

Обслуживали на Уренской ярмарке гостей четыре десятка постоялых дворов. Особенно славилась она торговлей лошадьми. До 400 их продавалось здесь за один привод! Большими партиями привозились шелковые и льняные ткани, шерсть, кожевенные изделия, железо, чугун, медь, посуда, масло, хлеб, конечно же. На задворках размещались кустарные мастерские и красильни. В центре села содержался трактир, а в 1863 году крестьянин из Рязанской губернии открыл даже магазин "Рейнский погреб" по продаже виноградных вин и водки, в конце XIX открылась столовая-чайная. Ну, естественно, имелись забавы: приезжал кукольный театр Петрушки, из Сергача привозили пляшущих медведей, устраивались кулачные бои. Кроме этого, в городах, в крупных селениях проходила воскресная торговля: в Варнавине, Баках, Ветлуге, в Уржуме, Яранске, Котласе, Костроме, где уренцы славились продажей коней и сбруи.

 

«На переломе» - вторая книга краеведа-ветлужанина М. А. Балдина - охватывает период с 1917 по 1940 годы. Содержит уникальные материалы и сведения по истории Варнавинского края, основанные на архивных данных, личных наблюдениях автора.

 

 В cвоих "уренских очерках" М. М. Пришвин так описал ярмарку 1908 года: "Помню, рано утром меня разбудил шум. Я посмотрел в окно узнать, что это значит, и залюбовался видом шумного Уренского базара при восходящем солнце: позолоченные гривы лошадей, шляпы раскольников, похожие на опрокинутые горшки, очки философов-начетчиков, малютка-богиня на высоком возу - все было красиво".

Такого у бывших крепостных крестьян нашего Поветлужья не наблюдалось. Жили они намного беднее, урожая своего хватало только до зимы, затем покупали ветлужане хлеб у уренцев, зарабатывая на него заготовкой леса и плотогонством. "Нас Ветлуга кормила", - застал еще я в молодые годы признания ветлужан, занимавшихся сплавом леса по реке, - трудом очень тяжелым. Поэтому когда в 1917 году обострилась продовольственная проблема из-за затяжной войны, когда много крестьян - основная масса населения России - ушли на фронт, из-за развала хозяйства и вечной беды страны, на которую указал своему ученику воспитатель будущего императора России Александра I Н. М. Карамзин одним словом: "Воруют!..", из-за политических провокаций, рвущихся к власти партий, в первую очередь, большевиков-ленинцев, начавшейся второй, русской Великой смуты, со всеми ее последствиями для огромной страны, в Варнавинском уезде, в правобережной его части, из-за всегдашней нехватки хлеба также сложилась критическая обстановка. По данным М. А. Балдина, уже в 1916 году начинаются первые беспорядки. "Прищучили" за хищения даже самого председателя уездной продовольственной управы, найдя у него дома два пуда пшена, пуд белой муки и 20 фунтов сахару. По Варнавину разгораются страсти, приводящие к несанкционированным обыскам домов других чиновников. Но исполком уездного совета крестьянских, солдатских и рабочих депутатов вместе с комитетом общественной безопасности сумели без применения силы пресечь эти волнения и успокоили граждан, "хлебная" волна недовольства поулеглась.

Важную роль - а тогда была уже принята Временным правительством хлебная монополия, введена карточная система распределения продуктов - сыграли кооперативы, возникшие еще в довоенные годы, закупавшие хлеб для волостей и продававшие его населению. Продовольственное обострение трудностей жизни в условиях демократических порядков, подчеркивает М. А. Балдин, решались мирно, просто, уезд жил и трудился - работали все промышленные заведения. Да и урожай 1916 года был неплохой, хотя и требовалось завезти в уезд не менее 400 тысяч пудов зерна.

Уренцы располагали, как всегда, излишками хлеба. По расчетам губернской продовольственной управы, "только 13 процентов всех жителей деревень губернии могут прожить весь 1917-й и наступающий 1918 год  за счет своего хлеба, остальные вынуждены голодать".

19 августа 1917 года общеуездное продовольственное совещание решило: "Ввести хлебную монополию согласно закону Временного правительства от 25 марта 1917 года и принять меры по закупке хлеба в Вятской губернии и Поволжье". Решение совещания публикует в номере от 15 сентября независимый "Варнавинец". Одна Уренская волость отказалась признать правительственный (!) закон о хлебной монополии. И как же с ней поступили в это время? Уездный продовольственный комитет обращается к уренцам со словами упрека, внушения, убеждения, никаких "штыков" и "маузеров" против строптивцев! "Варнавинец" печатает это обращение. Приведем его и мы: "Чувствуете ли вы тот ужас, который охватил всю страну. Чувствуете ли, торгаши, спекулянты (в переводе с латыни “выслеживание”, “высматривание”; лишь при советской власти слово “спекулянт” приобрело негативный акцент, окраску преступности. - Н. Р.), что Великая Россия несется к пропасти, и те будущие бумажки, ради которых вы теперь увозите хлеб в другой уезд, скоро потеряют всякую ценность. Двадцать волостей уезда признали закон, одна Уренская волость его не признала!" Последний демократический прямой диалог власти с народом. К великому сожалению...

Диктатура большевиков-ленинцев уже никогда более не церемонилась с несогласным народом. Прикрываясь, как фиговым листком, пролетариатом.

 

 

15. "Крестовые походы" в Урень за хлебом

 

"Великие потрясения не проходят без поражения морального облика народа. Русская смута всколыхнула еще в большей степени всю грязную накипь, все низменные стороны, таившиеся в глубинах человеческой души"

А. И. Деникин. "Очерки русской смуты".

 

Недовольство уренских крестьян хлебной монополией, введенной Временным правительством, оказалось при последующих событиях, уже при большевистской советской власти, всего лишь "детским лепетом" хлеборобов и хлеботорговцев Уреня, а упреки их со страниц беспартийного "Варнавинца" уездным продовольственным комитетом - увещанием, или, как прежде говорили, "цветом" демократического органа сметенной большевиками-ленинцами уездной власти, своего рода взывающим к совести наказом-предупреждением непослушным уренцам, будто шаловливым детям.

Сразу, уже на III съезде Советов Варнавинского уезда, проходившем в уездном центре 20-25 января и тщательно подготовленном большевиками, было решено провести учет хлебных запасов на складах и в амбарах крестьян, причем "с привлечением сельской бедноты". Будто обозленных голодных псов на предстоящую травлю и поживу загоняли несчастных людей на нарушающее все демократические устои и законы действия по начинающемуся массовому открытому бандитскому погрому продовольственных запасов у мирных жителей уезда!..

И какие воистину "драконтовы законы" и нормы  устанавливались! Месячная норма потребления хлеба на едока - владельца (!) запаса хлеба - один пуд 20 фунтов, то есть на день по 2 фунта (фунт - 0,4095 кг). Все же излишки после этого учета требовалось сдать в общественные магазины по государственным ценам! Оставляли, правда, еще семенное зерно да фуражное - по 30 пудов ржи или овса на лошадь, как установил в своих разысканьях после М. А. Балдина его последователь в краеведении в Урене В. М. Киселев. Он же добавляет: товарный хлеб реквизировался с 15-процентной скидкой против твердой цены. Да и это условие, пишет Владимир Михайлович, сплошь и рядом нарушалось! Это был уже самый настоящий открытый грабеж со стороны большевистской власти.

Естественно, уже на съезде делегаты от заветлужских волостей воспротивились новоиспеченным "драконтам"; там, за рекой, в Уренской крае хлеб имелся в запасе, но количество его оценивалось неверно, завышено. Как и по всей Костромской губернии: она могла дать даже при крайнем напряжении сил большевикам от силы 600 тысяч пудов, а отобрали у крестьян продотряды с комбедами в 1918 году, к зиме, около 1 млн. пудов.

Так новые кадры советских органов управления продемонстрировали свою "революционную прыть", по выражению В. М. Киселева, идя ради этого на всякие нарушения и злоупотребления данной им властью.

Изъятый хлеб, к примеру, не учитывался, на него не давалось расписок, нормы оставляемого хозяину хлеба не соблюдались, что вызывало широкое недовольство уренских крестьян.

Делегаты заветлужских волостей прямо на съезде потребовали образования самостоятельного Уренского уезда в знак несогласия с решениями новых уездных "хозяев" и даже в знак протеста.

21 февраля 1918 года в Урене созывается первый волостной съезд Советов. Он признает Советскую власть, но отвергает жестокие "драконтовы законы" по хлебу, принятые уездным съездом. Варнавин уведомляет об этом Кострому. Там, поняв, чем грозит такое отступничество, готовят вооруженный отряд. И 10 марта из Варнавина в Урень прибывает первый отряд "крестоносцев" от Красной гвардии. Уренский совет принуждают принять ультимативные требования уездной и губернской властей: он выдал зачинщиков смуты, принял штрафную контрибуцию на своих "спекулянтов" хлебом в размере 10 тысяч рублей, которая и была собрана.

Так начались "крестовые походы" большевиков в непокорный Урень за хлебом, которые приобрели массовый характер уже весной 1918 года. С жестокими, карательными мерами против крестьян.

 

После разбирательства с виновниками того, что случилось в 1918 году в Уренском крае, газета "Известия" от 22 января 1919 года, - на нее ссылается современный исследователь этих событий В. М. Киселев, - писала о "смущающих ум и душу своей безрассудочностью", по точному выражению Владимира Михайловича, событиях и фактах. И о местных уренских новых "волостетелях", как раньше называли власть предержащих, пришедших к своим командным "креслам, стульям и табуретам" на волне беспредела смуты. Вспоминаем замечательную по точности русскую пословицу, записанную В. И. Далем: "Крестьянские смуты волостелям покормка". В числе первых оказался и некий М. Э. Рехалов, который своим именем и отчеством - Михаил Эрастович, да и годом рождения - 1884-й - напоминает нам сына старообрядца на Усте, в дом которого постучался только что приехавший в 1908 году М. М. Пришвин к старообрядцам-уренцам после Варнавиной годины. Тот Михаил Эрастович был начитанный сын "рачителя древлего благочестия", у которого на полке стояла даже книга о протопопе Аввакуме, написанная известным историком В. А. Мякотиным, которая, будучи любовно оформлена под настоящие староверческие книги, так растрогала писателя и расположила его и к дому старообрядцев, и к сыну, ставшему проводником М. М. Пришвина по разоренным при Николае I местам раскольничьих скитов.

Но вряд ли такой начитанный и преданный душой "рачитель" веры отцов, дедов и прадедов мог стать человеком, подобным Рехалову. Этот, дорвавшись до власти, - с февраля 1918 года стал председателем Уренского волостного исполкома, а до этого - председателем волостного земского комитета - самолично "чинил" суд и расправу в волости, допускал рукоприкладство и издевательства. Газета подчеркивает: делал для того, чтобы "восстановить население против Советской власти". Находясь в нетрезвом состоянии, Рехалов избивал просителей в Совете, что было вещью заурядной. "С избитых снималась обувь, и они сажались в погреб на снег".

Но не менее "отличились" и члены Варнавинского уездного исполкома Галахов, Морев и другие во время реквизиции хлеба. "Она по сути дела была просто грабежом, - писала газета. - Кроме хлеба, брали масло, яйца, которые съедались красноармейцами. Брали кое у кого сбрую, войлоки и одежды. Расписок ни за взятый хлеб, ни за вещи не выдавалось. Денег ни за что не платили".

Ну а другое свидетельство, приведенное газетой 1918 года (!), уже ни в одни разумные рамки просто не влезает: "Подъезжая к какой-то деревне, отряд Галахова и Морева открывал стрельбу из пулеметов, чтобы испугать жителей. Мужикам приходилось надевать по 5 и более рубах для того, чтобы не так больно ощущать порку, но и это не помогало, так как плети были свиты из проволоки".

 

 

16. Бдящее око приспешника Ильича

 

“Есть целый многохлебный, зажиточный, старообрядческий край, так называемый Уренский. С этим краем ведется форменная война. Семена съели, в будущем году тоже хоть шаром покати. Здесь нет соли и мыла. Мыла нет для того, чтобы могли умываться тифозные больные”.

А. В. Луначарский.

(Из письма Ленину из Костромы).

 

Удивительно, но факт: М. А. Балдин даже словом не обмолвился о вероисповедании жителей Уренского края ни разу, даже раскрывая историю "Уренского мятежа". А ведь это эрудированный историк и умнейший человек своего времени (а мы простились с нашим замечательным краеведом в 1994 году). Он все знал, что касается Поветлужья, все любовно вскрыл и описал как историк, но, судя по его трудам, старообрядчества будто бы и не было в Уренском крае.

Даже после того, как он "раскопал" в архивах Костромы письма "наркома просвещения" с упоминанием этого отклонения от "господствующего" направления русской церковности, дошедшего и до опасных "трясин" 1917-1922 гг.

Почему? У М. А. Балдина были все основания, полагаясь на определение такого "авторитета", как А. В. Луначарский, развернуть и религиозную подоплеку описываемых трагических времен. В том числе основания личные. Как сына расстрелянного в 1937 году отца - Алексея Гавриловича - за сфабрикованное НКВД дело "Лапшангской контрреволюционной группы церковников". Отец - крестьянин-единоличник деревни Загзы под Варнавином, верующий, был расстрелян, когда его сыну не исполнилось еще 20 лет. Что заставило М. А. Балдина обойти стороной одну из главных подтем уренского мятежа? Полагаю, одно: цензура. Идеологическая. Самая жуткая, как гидра. А историку надо было выйти из "собственного теста" на публику, к публикациям. Это закон всякого труда "в стол", творческого, взыскательного и т. д. "Рукописи не горят", - сказал М. А. Булгаков. Но это по случаю фраза, сентенция. А человеку творческому надо выходить к тем, ради кого он творил. Никто не подсчитает, сколько ценнейших рукописей просто-напросто "сгорели"... Еще как горят рукописи!!! И Булгаков это прекраснейше знал, но не думал, что за его фразу уцепятся, как случилось после его публикации (посмертной, конечно), знаменитого "Мастера и Маргариты" (журнал "Москва", 1966-1967 гг.)

Мне бы очень хотелось, чтобы моих читателей минули заблуждения о "наркоме просвещения" молодой советской страны, ставшем "зрячим и недреманым оком Ленина" в событиях 1918-1919 гг. Это был далеко не "душка"!

А. В. Луначарский дал правильную, точную, справедливую оценку того, что творилось в нашей бывшей Костромской губернии в первые годы установления советской большевистской власти. Она нашла в трудах историка и краеведа В. М. Киселева свое объяснение, как и развитие событий, последовавших до 1922 года, когда первого и след простыл в Костроме. Картина событий, впервые объективно начертанная М. А. Балдиным, получила у В. М. Киселева почти окончательное свое завершение. При этом талантливо, как у  мастера пера, и умно, доказательно.

Введя в тему старообрядчество Уренского края, Владимир Михайлович прояснил почти все, что вызывало наши сомнения и вопросы о работе нашего "летописца Поветлужья". И за это писателю, проживающему в Арье Уренского района по сей день, обучающему подрастающее поколение истории и краеведению, не теряющему творческого запала художника слова, - низкий поклон и наша благодарность!

 

 

17. "Око Ильичово", и что оно увидело "в "уренском мятеже"

 

"Нельзя плевать на алтарь, а потом молиться там же, на заплеванном полу".

К. С. Станиславский.

 

Прежде чем говорить об оценках "уренского мятежа" одним из верных приспешников В. И. Ленина, бывшего его "недреманым оком" и доносчиком обо всем, происходящем в 1918 году в Костромской губернии, об А. В. Луначарском, обратимся к истории жизни этого человека. Скажем сразу, он в принципе верно и объективно оценил происходящее в своих "доносах", найденных М. А. Балдиным в Костромском архиве в самое неположенное для этого "застойное время". Это и делает честь бывшему наркому просвещения Советской России - незабвенному в моем поколении "деятелю" культуры Анатолию Васильевичу.

Луначарский, как и М. Горький и другие "звонкие" имена "пререволюционного" времени, примкнувшие сразу или позднее к большевикам, увлекался многим: и "богоискательством", и "богостроительством", и критикой верхов и литературного окружения, бывал и  в ссылке, которая в царское время для политиков была "слаще меда", как и для самого В. И. Ленина.

О чем только не писал наш "деятель" культуры в ту пору... А вот его прижизненная характеристика, данная современником в 1925 году. Конечно, за границей: в Совдепии этому человеку было бы не выжить с его взглядами и словом: "фрондер, самовлюблен, неумен, преисполнен самолюбованием". Такие люди и сумели прорваться в приспешники к Ильичу, страдавшему такими же признаками "болезни большевизма", рвавшемуся к власти, во что бы то ни стало, не гнушаясь ничем. Им бы с малолетства сделать "зарубки на память": "Власть отвратительна, как руки брадобрея". Слова, сказанные поэтом, погибшим в сталинских лагерях в 1938 году, Осипом Мандельштамом.

А первую характеристику Луначарскому дал другой великий после Александра Блока поэт, к сожалению до сих пор так и не ставший "широко известным". Владислав Фелицианович Ходасевич. Поэт, как в старину говорили, "Божьей милостью", известнейший пушкинист-исследователь, написавший лучшую книгу о предшественнике Александра Сергеевича - Г. Р. Державине. Критик, эссеист и автор бесподобных мемуаров - убийственно точных, глубоких, - о своих современниках и своем времени.

"Белый коридор" - это вещь о живших в Оружейной палате, за Троицкими воротами "кремлевских деятелях" новой советской власти, её приспешниках. В месте проживания - белого цвета коридор, куда попасть было чрезвычайно сложно. Любому просителю и значимому для России человеку. В. Ф. Ходасевич вместе с Ю. К. Балтрушайтисом, М. О. Гершензоном, Б. Л. Пастернаком, Андреем Белым и Георгием Ивановым сумели попасть, "усталые и голодные", к самому "либеральному министру из очень нелиберального правительства" - наркому просвещения Луначарскому. Тот встретил деятелей, истинных талантов России, чьи имена известны теперь во всем мире и почитаемы, с "барскими замашками": даже "рабоче-крестьянская власть" любила и хотела заигрывать с творческой элитой. Вот только к стыду Луначарского оказался в его квартире некто Иван Рукавишников, вдребезги пьяный, "плодовитый писатель", "потомок нижегородских миллионеров". Имел он доступ в "Белый коридор" властей предержащих по причине миловидности своей жены, бывшей актрисы цирка. "Лизоблюд" новой власти, конечно, смутил такую избранную публику своими дурацкими выходками. Луначарский сказал деятелям истинной культуры с высоты своего положения наставительные слова и не более: "Рабоче-крестьянская власть разрешает литературу (!), но только подходящую (!!)". И просил запомнить, что когда "лес рубят - щепки летят"(!!!). В эту пору расстреляли поэта Н. С. Гумилева, начинался вместе с голодом красный кровавый террор, - в отместку за покушение на Ильича. "Либеральный" Луначарский дал понять "умникам и умницам" России, что если они будут не с большевиками, то их ждет то же, что Николая Степановича Гумилева, блестящего поэта, смелого русского офицера, награжденного за отвагу на войне - первой мировой - Георгиевскими крестами, путешественника по миру и охотника в Африке на крупного зверя, дворянина и выпускника Царскосельского лицея, ученика самого И. Ф. Анненского - тоже большого поэта и переводчика.

Что можно было ожидать от Луначарского в Костроме? Конечно, не мер, чтобы потушитьпожар, разгоревшийся  на территории, население которой составляло не менее 100 тысяч (!) человек. И то хорошо, что дал он объективную оценку происходившему в нашем Поветлужье.

М. А. Балдин привел несколько отрывков из писем Луначарского Ильичу. Вот некоторые из них: "Дорогой Владимир Ильич! Обращаю Ваше внимание на крайне горестное, скажу, даже катастрофическое положение Костромской губернии, главным образом в отношении продовольственном". "Путем гигантского (!) напряжения и чисто военной реквизиции удалось выкачать (!) из населения Ветлужского и Варнавинского уездов 160 тыс. пудов хлеба". "Взять оттуда еще что-нибудь - это значит вести кровавую войну с ничтожным результатом". "Если нельзя взять у крестьян хлеб, то у них жестоко отнимают скотину, лошадей отняли почти сплошь. На этой почве возникают страшные беспорядки". "Умоляю Вас, Владимир Ильич, немедленно пресечь дальнейшие реквизиции лошадей из губернии. Это просто бессмысленное преступление - таково мнение всех местных работников".

Воистину писал это "либеральный министр из очень нелиберального правительства". Вместо того чтобы по долгу совести вмешаться самому в ситуацию, пахнущую кровавой бойней.

Но Ильича эти сообщения не заинтересовали. Он интересуется другим, не менее кощунственным делом. Ему желательно... переселение жителей Костромской губернии ("массовое, энергичное") - "лиц от 18 до 35 лет, преимущественно из деревенской бедноты, членов сельских коммун, товариществ, сочувствующих ведению хозяйств на коллективных началах" в "производящие ("хлебные", надо полагать - Н. Р.) губернии и в Донскую область". Ради чего? Чтобы "заглушить восстание на Украине атамана Григорьева и сделать заслон на пути к "Белому коридору" в Кремле. Иначе, как изуверством, страшнее инквизиторского, эти сумасбродные планы предводителя большевиков и главы государства, взявшего власть преступным способом, не назовешь. Это в так называемом "рабоче-крестьянском государстве..."

Историю не судят. Ее надо учиться понимать.

 

 

18. Пожар легче раздуть

 

“Все в страхе мятутся”.

В. И. Даль.

 

Располагая трудами М. А. Балдина и его верного последователя, мы теперь знаем всю хронологию этой смуты в Поветлужье.

Хотя Луначарский и жил в то время в Костроме, его впечатления о происходящем - лишь свидетельства, полученные из "вторых рук", а не от очевидцев. Сам же он в целях собственной безопасности ни в Варнавино, ни в Ветлугу, ни тем более в мятежный Урень не выезжал. Его ведь и встречали в Костроме как почетного гостя: "У дома коммунистов 10 мая 1919 года (уже появились и такие! - Н. Р.) выстроился отряд с оркестром музыки. Народный комиссар приветствовал курсантов с балкона, сказав речь". До этого он побывал в Ярославле. Но поезд, на котором он ехал, потерпел крушение: один убитый, 7 раненых. Дальше его возили уже в автомобиле! Какой уж после этого Варнавин с Уренем и Ветлугой...

Такова была новая власть, даже "либеральный министр из очень нелиберального правительства", с которым, как убедились наши замечательные талантливые "ходоки" в "Белый коридор" к наркому, "говорить не о чем и ни к чему". Только любоваться на трибуне или балконе. Такова была, в сущности, если не хлеще еще, вся так называемая "рабоче-крестьянская власть": и в столице, и на местах, в Варнавине, что для нас важно знать. Процветали лозунго-словесное хамелеонство и коварная сущность власть предержащих.

Но либералы - те люди, у которых найдутся сочувствующие слова, просьбы и т. п., но палец о палец не ударят сами ради изменения обстановки, которую они сочли аномальной. Словом, герои Салтыкова-Щедрина, которых он, знающий как никто российскую действительность, не выносил "на понюшку". Как следом и наш земляк, великий В. В. Розанов.

Власть же в Варнавине, получив установку на продразверстку, отнюдь не либеральничала и не прибегала, как прежнее временное правительство, к мерам убеждения. Она беспардонно взялась изымать хлеб у народа, не считаясь ни с чем и ни с кем, применяя насилие, что и привело к большой кровавой и жестокой распре.

Давайте рассмотрим ее ход, опираясь на наших даровитых историков края. Минуло с той поры 94 года, но приедешь в район - и наш, и Уренский, и Варнавинский, - будто застойно-идеологизированные годы и не прошли: в музеях - никакой объективной информации о гражданской войне в Поветлужье, длившейся с 1918 по 1922 годы. Те же памятники погибшим грабителям-продотрядникам. И ни слова о другой стороне враждующих. Уренские раскольники по своей "древлей вере" уже никак не годятся в "бандиты". Но война была, и на ней, как говорил Наполеон, как на войне, без жертв и крови не бывает. И без жестокости с обеих сторон. Но вот о второй стороне враждующих, у которых взялись отымать их кровный хлеб, мы забываем, будто это были "нелюди", а погромщики остаются все еще в "героях". Это, по меньшей мере, необъективно и приводит к нравственным изъянам в воспитании детей.

Пожар стал разгораться с массового похода продотрядников из Варнавина весной 1918 года. Стихийно на сходах протестовали против этого крестьяне, даже требуя предоставления краю статуса самостоятельного уезда с присоединением его к Вятской губернии, где подобных безобразий не творилось (рядом были Северный фронт и Урал, где власть была у так называемых "белых" - чехословаков, Колчака). Уже 16 апреля Варнавинский уезд объявляется на осадном положении из-за антибольшевистских настроений населения.

Но пожар начали раздувать сами большевики. И ведь каким изуверским способом! Стали после 26 июля проводить учет хлеба... на корню. А 9 июля Божье наказание: сильнейший град побил многие поля крестьян. Но кто это учел? В августе в Варнавине началась активная подготовка к изъятию "излишков хлеба", конечно, в заветлужских "хлебных" волостях. Да в придачу, по решению самого ВЦИКа, в это время началось изгнание меньшевиков и эссеров из местных Советов. Создавались комбеды, комиссии по учету нового урожая.

 

Уренцы, конечно, всему этому начали сопротивляться, мы знаем, что народ там свободный, не испытал крепостного права, да вера не позволяла такому бестактному вмешательству в их размеренную и стройную жизнь. И бедняки там не защита, к чему стремился Ильич в своей практике, построенной на ложной теории, даже не марксистской, а самодельно-испеченной - "ленинской". Уренцы выкинули большевикам неугодную штучку, и не одну: в волостной комитет избираются 18  зажиточных крестьян, а в военкомат волости - местный офицер. Да еще возня с выбором оргкомитета по созданию самостоятельного уезда с центром в Урене, уездным военкомом снова избирается местный офицер. А в Карпове был убит разъяренными крестьянами Тонкинской волости военрук.

И вот сначала в Урень приезжает уездный председатель ЧК Махов - 11 августа, а 18 августа был направлен карательный отряд из 92 человек под командованием того же Махова и военрука из уезда.

Но 19 августа, как было решено загодя, собирается собрание представителей по созданию самостоятельного уезда - 49 делегатов от шести заречных волостей и сотни жителей. Махов залихватски объявляет о решении уездного Совета в Варнавине о наложении на Уренский край контрибуции в 300 тысяч рублей, из команды чекиста делают над головами собравшихся предупредительные выстрелы! Это было уже верхом измывательства над людьми. И они прогоняют красноармейцев во главе с чекистом прочь от села. Над головами собравшихся вновь прозвучали предупредительные выстрелы. И завязалась меж красноармейцами и возмущенными ими уренцами перестрелка. Так начался "уренский мятеж" - последствие всенародной второй Великой смуты в России, которая была не только в Костромской губернии и бывшем нашем уезде.

 

 

19. "Самозваный уезд со своей "армией"

 

"Историки-марксисты, увлекаясь революцией, забывали о драмах и трагедиях побежденных, о той цепи взаимного ожесточения, которая тянется дальше и дальше и обагряется кровью. Насилие рождает насилие. Таков закон истории".

Ю. А. Поляков, председатель редакционной коллегии, автор предисловия к первому научному изданию "Очерков русской смуты" А. И. Деникина, АНСССР, "Наука", М., 1991 г.

 

Как видели в предыдущем материале, большевики сами спровоцировали волнения уренцев против Советской власти, и в первую очередь Варнавинской. Остается еще подивиться этим независимым людям с их долготерпением и покорностью новым установкам. Но любому терпению приходит, к счастью, или несчастью, конец.

Так случилось и в Урене. Утром 20 августа районное собрание возобновило свою прерванную варнавинским карательным отрядом во главе с чекистом неким Маховым работу.

Уренцы оказались умнее и хитрее карателей. За ночь они разослали курьеров по волостям и деревням призывать народ - и стар и млад - в Урень. И народу привалило масса. На многолюдной встрече Уренский край единодушно объявляется самостоятельным уездом вместе с прилегающими к нему волостями, бывшими также в подчинении Варнавинскому уезду. Это был чисто демократический шаг к свободе и волеизлиянию!

Вторым шагом стало решение общества не платить "ленинскую" продразверстку! Это уже выпад против преступной власти Ленина как диктатора и его приспешников-узурпатов.

А третье решение вызвано разумным соображением народа о самозащите: демократия должна уметь себя защищать! Если бы подобным образом поступили по всей России, мы бы давно жили при настоящей демократии. Честь и хвала дружным, смелым и сплоченным жителям Уренского края, чем они пленили и М. М. Пришвина в 1908 году. Решено было сформировать для охраны "новоиспеченного" уезда собственную армию! Для этого была объявлена мобилизация всех мужчин в возрасте до 45 лет. Начались выборы и органов власти: комитета охраны, военного штаба, трибунала.

Председателем комитета, что характерно, стал герой минувшей первой мировой войны, отставной вахмистр (военный чин в русской армии, в кавалерии, соответствовавший фельдфебелю в пехоте, то есть старшему унтер-офицеру -  чину младшего командного состава) Иван Несторович Иванов, говорят, человек двухметрового роста! Он получил даже любовное прозвище: "Уренский царь". В помощниках у него были демобилизованные с фронта офицеры. Были созданы две дружины(!) охраны, а общее командование ими возложено было на полного кавалера Георгиевских орденов(!) Ф. Ф. Щербакова. Командирами "крестьянских дружин охраны" избираются(!) прапорщики М. В. Москвин и З. В. Вихарев. Была и третья вахрамеевская дружина (это теперешний Тонкинский район, также входивший в состав Варнавинского уезда), где командиром был избран И. П. Кочетков. В "охранные дружины" каждая волость должна была направить по 65 человек. Во главе армии был поставлен, конечно же, Иван Несторович Иванов, уроженец деревни Суходол. Даже "экономический вопрос" решили самостоятельно. Для содержания комитета охраны и его дружин устанавливался налог - по 50 копеек с каждой десятины земли. В первый же день в районную боевую дружину, в "войско", вступили более 300 человек(!)

Вот такая организованная отпора была дана насильникам из Варнавина, пытавшимся взять страхом власть в свои руки, открывшим по уренцам предупредительные выстрелы. Восхищению достойны были уренцы, воспитанные на традициях старообрядцев, "рачителей древлего православия". И уже никакого ярлыка "мятежники" они не достойны. Разве умение постоять за себя, свое достоинство было когда-либо на Руси, да и во всем мире, осудительным?

 

 

20. "Войско" двинулось на... Варнавин

 

"Неприятель нас не чает. Вдруг мы на него, как снег на голову. Закружится у него голова; атакуй, с чем пришли, с чем Бог послал, не упускай! Третье - натиск".

А. В. Суворов. "Наука побеждать".

 

Варнавинский уезд из-за антисоветских настроений был объявлен еще 16 апреля на осадном положении. Ну а уже кары уренцам за "самостийный" уезд, отказ от продразверстки и организацию собственного "войска" было не миновать. И лучшей обороной для них могло быть только наступление. Суворовскую "науку побеждать" уж, конечно, командиры дружины и комитета обороны знали назубок.

Были они и умными стратегами. Варнавин было решено взять и с правобережья, и с левобережья. Уренцы отправляют группы разведчиков и агитаторов в Баки и в варнавинский Макарий, чтоб там организовать выступления в помощь "войску", которое двинется на советский Варнавин по Уренскому тракту, напрямую через леса.

Но не дремали и власти Варнавина. На экстренном заседании в 2 часа ночи (!), 21 августа, они создают чрезвычайный военно-революционный комитет, запрашивают помощь из г. Ветлуги, откуда высылают сразу же отряд в 140 штыков, забыв даже о безопасности самой Ветлуги, где остались всего-навсего 20 солдат охраны оружейных (!) складов. Из Костромы помощь должна была прийти только через три-четыре дня.

23 августа "войско" собирается в поход. Вооружено оно было из рук вон плохо: гладкоствольные охотничьи ружья, сабли, рогатины, вилы, бутылки с зажигательной смесью и даже трещотки, имитирующие стрекот пулеметов (!) Можно сказать, захотели взять зверя, что называется, голыми руками. Три отряда насчитывали 800 человек. В лазарет сестрами милосердия согласились пойти уренские учительницы (вот тебе и "народная советская власть"!) А протоиерей Владимир Успенский дал "войску" свое благословение!

24 августа "войско" прибыло к Ветлуге, под Варнавин. Начали готовить средства переправы. Послали разведку в уездный центр. Донесения опечалили: в арсенале противника имелись пулеметы и три пушки! Начались в стане уренцев разногласия: что делать? Надо довооружиться.

А тем временем 25 августа в Баки прибыл пароход с красноармейским отрядом из Костромы во главе с губвоенкомом(!) Филатовым. Отряд легко подавил сопротивление баковских повстанцев, расстреляв по подозрению в пособничестве уренцам 10 человек, в числе которых были шестеро уренцев: Иван Кудрявцев, Иван Шалин, Милентий Ершов, Афанасий Груздев, Никифор Жарков, Никифор Голубев.

В Баках перед этим был создан свой комитет волостной общественной безопасности и военный штаб - по примеру восставших уренцев. В штаб вошли И. Маралов, братья Чирковы, Ханыкин, Овчинников, Малышев, Перцев, Рычев. Но "войска" не получилось: с кладбища успели только обстрелять пароход Филатова и пароход Борисенко, шедший навстречу Филатову. Так что, по данным М. А. Балдина и В. М. Киселева, никакой большевистской крови не было пролито. И памятник должен стоять в Афанасихе, скорее всего, иной - в память расстрелянных большевиками-ленинцами.

Сведения о восстании 22 августа дошли до самого комиссара Ярославского военного округа М. В. Фрунзе. И он подает телеграмму Филатову "о немедленном принятии мер к ликвидации восстания". Вот она, большевистская политика - давить, но не пытаться выйти на переговоры.

Собираются против народа силы: срочно через Шарью в Варнавин направляется из Галича и Буя по указанию Филатова объединенный отряд в 230 человек при восьми пулеметах и одном орудии. Против безоружного, в сущности, "войска" из Уреня, заблокировавшего Варнавин.

Что же "войско" предприняло до подмоги из Шарьи? Обстреляли уездный центр с реки, небольшой отряд переправился через Ветлугу под Андреевом, в шести верстах ниже от Варнавина. Отряд Кочеткова вошел в село Богородское, нарушил телефонную связь Варнавина с Н. Новгородом, засел в оврагах под Подушкином, но красноармейцы с пулеметом его разбили, ранив многих уренцев, в том числе и командира Кочеткова, остальные отступили.

 

21. "Крот истории" в... "Кровавом балагане"

 

"Старые владыки Кремля никогда, надо полагать, не предчувствовали, что в его седых стенах соберутся представители самой революционной части современного человечества (!!!) И, однако, это случилось, крот (!) истории недурно (!!) рыл под кремлевской стеной". Строки эти принадлежат одному из главнейших представителей "рабоче-крестьянской" власти, царствующей в Кремле, - Троцкому.

О, Бог мой, эта власть какая стократная нелепость, какой архииздевательский хохот над одурманенной, черту душу продавшей Россией!

Но Троцкий ошибается. Старые владыки Кремля, его законные хозяева, его кровные отцы и дети, строители и держатели русской земли, в гробах перевернулись бы, если бы знали, что сделали над русской землей сообщники Троцкого: невыразимый ужас при виде гигантского кровавого балагана..."

 

И. А. Бунин "Великий дурман".

(Из статьи первого русского лауреата Нобелевской премии по литературе за 1933 год).

 

 

Этому "балагану"  воспротивились в первую очередь в нашем крае жители заветлужских волостей Варнавинского уезда - потомки тех еще "работных", чтивших "древлее православие" земледельцев, которые даже всесильному монарху, перед которым трепетала вся Европа - до поражения России в Крымской войне в середине XIX века - императору Николаю I сумели сказать "нет" в ответ на наглое налоговое издевательство и унижение его правительства: за налоги на так называемые "кулижные" отрезки земли, распаханной самими крестьянами из-под бывшего леса.

Эти люди, не испугавшись наказаний - вплоть до смертной казни и ссылки на каторгу в Сибирь, упорно стояли на своем. С ними не смогли справиться присланные 220 николаевских солдат. Пришлось императору присылать вдобавок целый батальон из 800 вымуштрованных солдат. И даже это не сразу помогло. Уренцы, стойко перенося наказания, сумели продержаться в противостоянии с 1829 по 1831 годы.

Создав знаменитое III отделение жандармерии во главе с А. Х. Бенкендорфом, Николай I продолжал мстить захолустному народу, подняв руку на "святая святых" его - древлеправославную веру: стер с лица земли все их скиты и часовни. Их III отделение и прозвало-то как: "якобинские гнезда". Но и после этого старообрядцы не сдались, подавшись глубже в леса, заменив скиты лесными "ямами", содержавшимися в тайне.

И не чудо ли: как только гонения и гнет ослабли, при Николае II, после того, как он дал свободу вероисповедания, староверческий край вновь встал на ноги, так и не подчинившись "господствующей" церкви: вдвое больше, чем православных, стало старообрядцев, из 33 церквей и молельных домов 23 были староверческими.

И вот новая русская смута, которая, как накипь в воде, вынесла наверх, к власти большевиков-ленинцев, сразу же устроивших в стране "гигантский кровавый балаган". И первыми в нашем крае испытали, как "недурно" рыл "крот" новой власти под народ, опять-таки уренцы: у них имелось то, чего не имели ветлугаи, - хлеб. И его новоявленный "крот" и начал отбирать, видимо, так и не усвоив уроков истории. Потомки староверов и сами старообрядцы в большинстве своем взялись защищаться. Уже более организованно и сплоченно, чем в 1829-1831 годах. Они и назвали-то главного властителя новых порядков вторым после императора Петра I, после всех последовавших за ним властителей, "антихристом" - еще до того, как началась ленинская "продразверстка". А уже поддаваться ему древлеправославные верующие не могли. Что больше послужило причиной восстания уренцев: вера или кровный интерес, сказать определенно очень трудно. "Раскол есть вспышка социально-политического неприятия и противодействия, есть социальное движение - но именно из религиозного самочувствия", - так верно писал протоиерей Георгий Флоровский в знаменитых "Путях Русского Богословия", которые были и остаются доселе плодом огромной эрудиции, глубочайшим выражением церковно-исторического мировоззрения и главной заслугой автора (1893-1979 гг.).

Уренцев поддержали и в Поветлужье Варнавинского уезда - в Баках, с благословения местного священника Волчкова. Но организовать вооруженный отряд до прибытия Филатова и Борисенко, не успели. Не появилась обещанная поддержка из варнавинского Макария, на которую уренцы также надеялись.

Чуть позднее, когда большевики смогли силой подавить народное восстание, баковцы, его участники Т. М. Чирков, В. И. Чирков и Ханыкин вместе с шестью пришлыми из Уреня агитаторами, были расстреляны. И вместе с ними - священник Н. А. Волчков, которого не спас даже этот сан. Три активных участника: В. Овчинников, А. Чирков, И. Маралов - сумели бежать и спаслись от расстрела. А затем в 1919 году они были судимы, но после майской амнистии к расстрелу их не приговорили.

Сорвалась попытка уренцев взять уездный центр Варнавин силами до 450 человек, которые имели не более 120 винтовок и 150 дробовиков - это против вооруженных, в том числе пулеметами, армейских частей, занявших надежную оборону городка на Ветлуге. Тут уж, как говорится, ничего не попишешь. В Варнавин из губернии по приказу комиссара Ярославского военного округа М. В. Фрунзе вдобавок добавлялись дополнительные военные силы, ибо захват города восставшими уренцами грозил страшными последствиями после мятежа эсеров в Ярославле, неудач Красной Армии на Северном и Первом Восточном фронтах. Для новой кремлевской власти, называвшей себя "рабоче-крестьянской" и "самой революционной", уже стоял гамлетовский вопрос: "Быть, или не быть?"

Силы стягивались на оборону Варнавина, готовился уже Филатовым поход на Урень, как вдруг брешь прорвало совсем в неожиданном месте - в г. Ветлуге и его уезде - той же Костромской губернии. Это было естественно: большевики подняли всю Россию на дыбы, и вспышки народного гнева теперь можно было ожидать в любом месте.

 

 

22. Второй откат от Уреня

 

"Единственное событие, которого ждет вся Россия, - свержение большевиков".

З. Н. Гиппиус. "Петербургский дневник".

 

С прибытием - уже после снятия осады Варнавина уренцами - в уездный центр подмоги в виде галичско-буйского и костромского отрядов численность красноармейцев (вместе с находившимся там ветлужским отрядом) достигла до 700 человек, при одном орудии и десяти пулеметах. Губернский военком Н. А. Филатов, человек, по всей видимости, страстный до нетерпеливости, тщеславный до самоуверенности (а именно такие быстро "пролазили", перескакивая ступеньки, к высшей власти. Вспомним "Белый коридор" В. Ф. Ходасевича, в котором он дал такую характеристику Луначарскому, быстро ставшему "доверенным лицом" Ильича даже в делах "продразверстки", такой далекой от "просвещения", которым - наркомиросом - заведовал Анатолий Васильевич: "Он неумен, самовлюблен и склонен к вычурам, с чрезвычайной пространностью речи"). К вычуре губвоенкома относилось, видимо, желание угодить вышестоящим лицам в наибыстрейшем подавлении восстания уренцев. И он тут же готовит поход на Урень с двух сторон: из Варнавина и Баков. И утром 28 августа (а 26-го уренцы сняли блокаду Варнавина) галичско-буйские отряды под командованием Гединского выступили в поход на Урень, из Варнавина, а отряд под командованием Рябинина - из Баков на Урень. Первый отряд имел и орудие и пулеметы. Но уренцы превосходили в живой силе, хорошо подготовились к обороне. И в итоге вынудили отряд Гединского отступить. В бою отряд потерял и орудие, и треть своего личного состава.

Бесславно закончился и поход Рябинина из Баков, потерпев неудачу.

И тут, как гром среди ясного неба, весть 29-го августа о том, что восставшие взяли уездный центр - город Ветлугу. Филатов решает разумно: лучше синица в руке, чем журавль в небе, надо отстаивать Варнавин, чтобы не попасть в ловушку. Действия обоих отрядов против Уреня он останавливает и спешно отзывает их обратно в Варнавин. Он паникует. Тут же подает телеграмму в Кострому и просит еще военной помощи. Обещает губернским властям "обороняться в Варнавине и держаться до новой поддержки" своими силами и оружием.

Что так напугало Филатова? Так и не встретив практически никакого сопротивления в восставших Баках, а в Варнавине убедившись, что уренцы блокаду уездного центра сняли и ушли назад, он поначалу взбодрился духом, видимо, возмечтав сразу же покончить с восстанием и завоевать лавры за победу. Но безоружное уренское "войско" одерживает над хорошо вооруженными отрядами победу и загоняет их снова - второй уже раз! - в "угол" - в уездный центр. Командир, узнав о восстании в соседнем уездном центре г. Ветлуге и в самом уезде, чувствует себя неуютно: как бы восставшие в Ветлуге не взялись наступать на Варнавин и не показали ему, как говорится, где раки зимуют.

А тревога о восстании докатывается уже до самих "кротов", которые, по словам Троцкого, "недурно" рыли "под кремлевской стеной". При успехе восставших уренцев произошло бы соединение Северного и Восточного фронтов Белой армии и Антанты - ведь была уже взята Казань. Что бы сказало "современное человечество", о "представителях своей самой революционной части"? Да ведь сам страх поражения заставлял Ильича и его команду и губернских большевиков разбиться впрах, но найти "поддержку" Филатову в Варнавине.

Ничего нет удивительного и в том, что отряды, посланные Филатовым двумя дорогами на Урень, потерпели поражение. Кто был в рядах Красной Армии? Беднота, дезертиры, бандиты, выпущенные из тюрем, очень неподготовленные, необученные, кое-как одетые и обутые, не умевшие воевать... Очень нередко наступали они двумя эшелонами. В первом - красноармейцы, во втором - "красные" башкиры, китайцы, люди других национальностей, которые при отступлении первых их же расстреливали. И ведь что ни герой - красноармеец, то сочиненная о нем легенда...

Как, впрочем, и о приспешниках человека, да и о самом Ильиче, которого старообрядцы вмиг объявили "антихристом".

 

23. Ветлужская прелюдия

 

"У друга пить воду лучше неприятельского меду".

В. И. Даль.

 

29 августа в 4 часа утра в городе Ветлуге Советская власть пала. Члены совета арестованы. Красная армия разбежалась. Немедленно избрана на общем собрании временная власть: "Комитет общественной безопасности".

Это телеграммное сообщение и навело панику на губвоенкома Н. А. Филатова, особенно в связи с неудачным походом двух отрядов из Костромской Губернии на Урень. Они оказались бессильны против почти невооруженных уренцев. А теперь вот с ними оборонять Варнавин: Филатов боялся, что восставшая Ветлуга двинется на него правобережьем реки. Да в придачу уренцев вдохновил успех. А комиссар Фрунзе прислал срочную телеграмму на имя Филатова о немедленном принятии мер к ликвидации вооруженного отряда в Варнавинском уезде… Все костромское Поветлужье оказалось в огне восстания. И губвоенком, спешно отозвав потерпевшие поражение оба отряда из-под Уреня в Варнавин (все же какая-то сила), телеграммой в Кострому просит военной помощи, при этом обещая "обороняться в Варнавине и держаться до поддержки".

Мне думается, за этими словами обещания кроется страх Филатова: после бряцания оружием в Баках, неудач в уренщине неожиданное восстание в Ветлуге вызвало в его душе трепет: а что если обещанное сорвется, придется тогда держать ответ и перед губернской советско-большевистской властью, и перед вышестоящим Фрунзе, давшим приказ подавить восстание немедленно, и, может быть, даже перед самими Троцким и Лениным. Ведь тогда большевистская Москва окажется зажатой в кольце фронтов… Возможно эти страх и трепет и вызвали в нем в дальнейшем жестокость к восставшим.

Так аукнулась бандитско-беззаконная ленинская продразверстка. Она пробудила силу и упорство в противодействии ей даже в народе лесного заволжского захолустья.

Конечно, вина за это полностью ложится на Ленина, Троцкого и прочих "кротов истории": рановато, беззаконно-преступно было им "рыть" под кремлевской стеной и восхвалять себя перед "современным человечеством". И. А. Бунин, зоркий свидетель событий, умнейший писатель XX века, так расценил "явление Ленина и его компании" в русской истории: их разбой имеет разительное сходство с разбоем Стеньки Разина.

Стенькина власть была все же в тысячу раз естественнее нынешней "рабоче-крестьянской" власти: самой противоестественной и самой нелепой "нелепицы" русской истории, а "правительство" Стеньки - все эти Васька Ус, Федька Шолудяк, Алешка Каторжный - было во сто раз лучше нынешнего "рабоче-крестьянского правительства", засевшего в Кремле и в отеле "Метрополь", - писал Бунин. Наш классик литературы не мог смотреть сквозь пальцы на происходивший беспредел, знал цену историческим событиям, и слову, и родной России, и оспаривать его - бессмысленное дело. Не верить другу А. П. Чехова, близкому человеку Л. Н. Толстого, которых лучше Бунина знал и понимал вряд ли кто…

А подтверждением правоты оценки Ивана Алексеевича могут служить и свидетельства таких корифеев литературы, как близкий в XIX веке еще к народничеству, всем известный Владимир Галактионович Короленко, в конце жизни написавший Луначарскому (тот их потом передал Ленину) шесть почти открытых писем ради того, чтобы остановить беспредел зарвавшихся большевиков, и, конечно же, лучший поэт, умнейший критик, талантливейший прозаик и лучший мемуарист России конца XIX - начала XX века Зинаида Николаевна Гиппиус с ее потрясающим "Петербургским дневником" о жизни, быте, политике, "деяниях" большевиков во главе с Зиновьевым - он тогда руководил бывшей столицей России: кровавом терроре, измывательствах над людьми, о "деятелях" культуры и литературы, взявших сторону Ленина и его компании. Эта книга вряд ли кого может оставить равнодушными, как знаменитая "блокадная плита" об осаде Ленинграда фашистами. Да и, пожалуй, первая - пострашней. Потрясают до сих пор и дневники В. Г. Короленко 1917-1921 годов, кроме шести писем Луначарскому. Это суждения людей умнейших, авторитетнейших, талантливейших - гордость русской классики: Бунин, Короленко, Гиппиус, широко признанных на Западе еще при их жизни.

Но вернемся к Поветлужью, конкретно к городу Ветлуге и его уезду. Было сделано их населению, опять же по телеграфу, разъяснение временной власти, взявшей власть из рук большевиков до выборов в свои, о программе дальнейших действий, независимо от того, станет ли временная власть постоянной. Это - не агитация. Это - не критика большевиков. Это - то, под чем каждый из нас и сегодня охотно бы подписался. Точность формулировок, глубокая продуманность и доходчивое до каждого разъяснение, что же, в конце концов, надо России, чтобы стать ей нормальной, демократической страной, для чего все, в сущности, имелось и давно обговорено и согласовано с народом разных сословий.

Когда я в первый раз это разъяснение прочитал, меня потрясло, как во время второго смутного времени в людях еще сохранился здравый смысл и полное отсутствие иллюзий, партийной "окраски", подоплеки.

Вот оно второе - после информационного оповещения - телеграфное разъяснение того, что делать ветлужанам и как жить дальше: "Советская власть пала, что же вам нужно получить взамен. Вам известно, что большевиками уничтожены все права и свободы человека и гражданина. Необходимое восстановление утраченных прав, восстановление закона о социализации земли, принятого учредительным собранием. Вся земля и власть - трудовому народу. Восстановление земского и городского самоуправления,  полное очищение от неприятеля (!!!) (т. е. от большевиков-ленинцев - Н. Р.), созыв учредительного собрания. Только оно полноправно установить общенародную власть, выбранную на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. Не может быть и речи о восстановлении монархических принципов, монархия канула в вечность и возврата ей нет". Если бы эта программа тогда стала основой жизни, нам бы давно уже жить при демократии…

Кто же авторы такой верной, желанной платформы и политики? Да те, кто прогнал из Ветлуги ненавистную власть: бывший комиссар Временного правительства Шабаров, социал-демократы Второв и врач Глезеров, эссеры Сатинов и Чиркин, кадет Б. Петерсон, беспартийные сторонники идей Учредительного собрания, бывший председатель Тоншаевского волостного совета Изюмов, офицеры: Шухарев из Хмелевиц, Гаврилов, Разумов, Чиркин. Сорокин, торговцы братья Овчинниковы… Самый разношерстный состав, охвативший здравых, умных людей, близких к интеллигенции, прогрессивной и мыслящей, что всегда была неразрывна с народом, массами, защищая их интересы.